Vadirut’s Video

Вот какая штука: конкурс 32-го ММКФ был не хуже и не лучше прошлогоднего, а воспоминания о себе оставил гораздо более приятные. Почему конкурс Московского фестиваля такой, а не другой, объяснить легко. Конкурировать с Канном, Венецией, Берлином, Локарно etc невозможно; согласно абсурдным правилам тендера на проведение ММКФ, команда отборщиков начинает работать чуть ли не весной, когда по-хорошему надо уже объявлять первых участников; у отборщиков консервативные вкусы и, что важнее, консервативные представления о фестивальной публике – обывательской, воспитанной на телесериалах, не чувствующей киноязык.

Но и в таких условиях можно собрать достойные фильмы – главное, чтобы они оказались отмеченными жюри. Прошлогоднее решение было вопиющим, абсурдным, несусветным, и остался от фестиваля неприятный осадок. Люк Бессон и Ко, напротив, выбрали лучшее из предложенного, отработав мудро и профессионально. Приз за режиссуру – постановщику польской “Розочки” (Rózyczka) Яну Кидаве-Блонскому, приз за лучшую женскую роль – чешской актрисе Вилме Цибулковой из фильма Ирены Павласковой “Как рай земной” (Zemský ráj to napohled). Оба фильма – ретро-мелодрамы (действие датировано 1967-68-м в “Розочке” и 1968-1979-м в “Раю”), в обоих сюжет доминирует над кинематографическими способами выражения, а герои и ситуации выписаны несколько прямолинейно. В “Розочке” схематичность отчетливо видна в моделях сексуального поведения персонажей: чекист, который в 1967-м вербует заглавную героиню (Розочка – профессиональное имя доносчицы), трахается грубо и по-быстрому, профессор, которого польские гэбэшники пасут как скрытого сиониста и вражеский радиоголос, – медленно и нежно, поглаживая пальчики Розочки.

Однако обе картины неплохо сделаны, разыграны живо и наглядно показывают разницу в культурах чехов и поляков. Рассказывая о похожих, в общем-то, ситуациях, поляки склоняются к трагедийному пафосу, а чехи норовят отшутиться; и диссиденты у них смешные, и борцы с инакомыслием не идейные овчарки, а так, трусоватые обыватели. То же, кстати, и с сексуальными сценами: в “Розочке” они поданы с напряжением, а Ирена Павласкова, наоборот, склонна к изящной моральной амбивалентности (в чём пересекается с автором фильма открытия Клодом Лелушем – их любвеобильные героини во-многом похожи) и венчает эпизод случайной вечеринки невинным стриптизом матери и двух дочерей под песню Карела Готта. Действует гипнотически!

К решению здравомыслящей команды Бессона невозможно придраться – среди 17 претендентов они нашли жизненную силу и жизненную правду. Витальность и достоверность есть  и в “Брате” Марселя Раскина, венесуэльском обладателе “Золотого Георгия” (он был бы совсем хорош, если бы не смазанный финал), и в “Албанце” (Der Albaner) немца Йоханнеса Набера (Специальный приз). В этой социальной драме на предельно востребованную тему “Мигранты и гастарбайтеры” мелодраматическая повестовательная составляющая (парень из албанской деревни едет в Берлин нелегалом заработать 10 тысяч евро на свадьбу с любимой) на первом плане, но проходы и проезды неприкаянного героя остаются в памяти дольше нехитрых сюжетных поворотов. Исполнитель главной роли Ник Хелилай получил “Серебряного Георгия” тоже законно – парень органичен и на родине звезда, а во внеконкурсной программе ММКФ был еще один фильм – «Живой» – с его непосредственным и обаятельным участием.

Победитель «Перспектив» – польский “Реверс” (Revers) Бориса Ланкоша. Чёрно-белый микс политического ретро, романтического триллера и черной комедии отвращения остроумен и уверен в себе, решение жюри Джона Ирвина тоже понятно, хотя и не так бесспорно, как решение жюри основного конкурса.

В скромных по количеству фильмов «Перспективах» этого года было немало достойных победы фильмов. Гипертрофированно экспериментальная “Организация сновидений” (An Organization of Dreams) Кена МакМаллена, этакий Тянитолкай, скрещивающий Годара и Гринуэя, киноманский мутант, напоминающий дружескую вечеринку кругом важных, но обсуждаемых невсерьез, теоретических тем, лёгким дыханием и прогулками по знакомым парижским местам.

Мокьюментари “Похороненная страна” (Buried Land) Джеффри Алана Роудса и Стивена Иствуда, где комикование по поводу Боснии как части “всемирной сакральной геометрии” – попытка изжить тягостный опыт гражданской войны. Или тонкая и грустная минималисткая драма “Жизнь удалась” (Lucky Life) Ли Айзека Чуна – независимый американский фильм режиссера, дебютировавшего в «Особом взгляде» Канна.

Беда ММКФ в изобилии необязательных фильмов. Во всех программах. Ложно понятый традиционализм – то, что губит конкурс. Язык не поворачивается назвать участника из Республики Корея “Фильм-просвещение” (Gye-mong Young-hwa) или немецкий “Берлин, Боксагенер Плац” (Boxhagener Platz) просто традиционными повествовательными фильмами. Это скучное кино в телевизионной эстетике, недалеко от которой ушли и претендующий на психологический триллер “Убийца с камерой“ (Der Kameramörder), и замахивающаяся на острую социальную фреску “Дорогая Элис” (För kärleken).

Может, дело в том, что программный директор фестиваля Кирилл Разлогов в первую очередь культуролог, для которого то, что проговаривается в тексте фильма, важнее того, как это делается. При таком подходе даже из “Дорогой Элис” можно извлечь познавательную пользу - вот, мол, как в благополучной и почти социалистической Швеции смертельно одиноки коренные жители и жестоко дискриминируемы выходцы из Африки и арабских стран. Высказанная героиней фильма “Вниз по течению” еретическая мысль, что африканцы ленивы и сами виноваты в большинстве своих проблем, режиссером Отманом Каримом не рассматривается. И в вялотекущем “Боксагенер Платц” можно углядеть трансформацию политического ретро (1968, Восточная Германия, антисоветские листовки , разговоры о замаскированных нацистах) в подростковый роман воспитания (один из двух главных героев – заторможенный “ментёныш”, сын слишком чувствительного для коммунистического режима полицейского) и старческую мелодраму (самая главная героиня этого архаичного фильма – любвеобильная старушка, многочисленные бывшие мужья которой подают с того света знаки).

Познавательная ценность содержится даже в самом нелепом фильме фестиваля, показанном вне конкурса “Дикаре” (Savage): из него следует, что несовершеннолетние дублинские делинквенты способны кастрировать ограбленную жертву с хирургической точностью. А зануднейший набор романтических клише “Это начинается с конца” (Ça commence par la fin) можно трактовать как интимный дневник: абсолютный автор фильма Михаэль Коэн играет в нём вместе с женой Эммануэль Беар.

Культурологические мотивы можно найти в произведении любого уровня (и в авторской программе Разлогова “Секс Еда Культура Слава” есть как фильмы, снятые с кинематографическим блеском – “Вегетарианка” или “Холостые выстрелы”, так и работы, обходящиеся совсем без него – “Исчезновение Джулии”). Всё это вкупе с уверенностью, что конкурсанты большого фестиваля не должны раздражать усредненный обывательский вкус, даёт пресную антикиноманскую программу.

На общем фоне выигрывает даже неудачная российская картина Юрия Шиллера “Воробей” с интересной стилевой задумкой – растворить абсолютно соцреалистическую назидательную историю о любви к малой родине в шорохах, скрипах, ржании, блеянии, шуме ветра и дыхании почвы этой самой родины, мистической и иррациональной.

Честный традиционализм и действительно интересно рассказанные истории – в венгерском “Последнем доносе на Анну” и венесуэльском “Брате”, который выглядит почти двойняшкой нашей “Миннесоты”. В “Брате” (Hermano) религиозная истовость героев, обитателей фавел, грезящих о футбольной карьере, рифмуется со спортивными и криминальными страстями; добавлю к этому обаятельный инфантилизм ленты. Учитывая инфантилизм председателя жюри Бессона, эта витальная лента имеет хорошие шансы на главный приз. Классик Марта Месарош в “Последнем доносе на Анну” (Utolsó jelentés Annáról) ставит героя (и зрителя) перед интересным и всегда актуальным выбором: стоит ли примиряться с режимом, который спилил острые зубы, приобрел буржуазный лоск и пьёт вместо крови токайское вино, или следует сохранять революционную непримиримость до конца. В конце концов, фильм Месарош просто хорошо срежиссирован и достоверно разыгран – простые вещи, всегда в цене.

Появились первые ласточки старого доброго ММКФ – фильмы, годящиеся разве что для заполнения дневного телеэфира. “Бибинур” – бесперспективный участник “Перспектив”, назидание во славу Аллаха, сделанное при поддержке Министерства культуры республики Татарстан. Упоминания со знаком “+” достоин актёр петербургского Театра им. Ленсовета Эрнест Тимерханов в роли раскаившегося молодого капиталиста. Познавательна ретро-часть, в которой красные колхозники обсуждают мыло из жиропота и отёл мериносовых овец.

В основном конкусре – болгарские “Следы на песке” (Stŭpki v pyasŭka), этакий кинороман о вечном скитальце Славчо. Всерьёз говорить о фильме не получится: Славчо? вернувшийся из Америки на родину, точит лясы с таможенниками в аэропорту, пересказывая своё житьё-бытьё в хронологическом порядке, с детства и юности в приграничном городке Видин. В соответствующем эпизоде 35-40-летние дяденьки и тётеньки без помощи компьютерной графики изображают тинейджеров, прижимающихся друг к другу в интимных танцах. А в следующем за ним эпизоде армейской службы 37-летний актер Иван Бырнев в роли Славчо гордо заявляет: “Мне 23″.

Но есть в конкурсе и вполне приличная копродукция Сербии, Хорватии, Австрии и Франции “Беса” (Besa): 1914-й, учитель из глухой сербской деревушки уходит на фронт, взяв со школьного сторожа-албанца бесу – т.е. обещание – беречь жену, наполовину немку родом из Штирии. Странной дружбе между верным присяге мужиком (Мики Манойлович, первый претендент на приз за роль) и оставшейся во враждебном мире учительницей танцев фильм и посвящен. Обязательная для ретро тоска по ускользнувшему времени изливается в музыке Шуберта.

Первая претендентка на приз за женскую роль – тоже, кстати, сторожа – Мария Молинс из гипертрофированно испанского фильма “По течению” (A la deriva): тут страсти накалены до абсурда. Травмированная работой в раздираемой гражданской войной и голодом Африке Анна расстается с бойфрендом, поселяется в одолженный у друга-гея трейлер и устраивается охранником в странную клинику. Населяют эту больницу от слова “боль” строго сексуальные перверты и сумасшедшие плюс один загадочный юноша, имитирующий потерю памяти и передвигающийся в кресле-каталке. Все персонажи – как водится в испанских фильмах вообще и фильмах каталонца Вентуры Понса в частности – думают исключительно о том, как бы кому присунуть, вдуть и заправить. Местами гомерически смешно, хотя, сдаётся мне, задумывалась драма.

Тем временем мой кумир Кирилл Разлогов открыл программу “Секс Еда Культура Слава” добрым японским фильмом “Еда и девица” (Meshi to otome) – во славу и того, и другого. Есть, что есть!

Вампиры Нила Джордана встретили ХХ век в кинозалах – в них так удобно прятаться от солнечного света. Клод Лелуш прячет в кинозале еврейского мальчика – невозможно просидеть всю войну в подвале, в кино – другое дело. Удивительно, как естественно сохраняет Лелуш нетрагическое мироощущение. В фильме “Женщина и мужчины” (в оригинале не совсем так – “Ces amours-la”) Рахманинов разрывается эстрадной мелодией, шансон Жоржа Брассанса плюёт на правду и ложь вояк прошлых лет, любовник кружат в танце вместе с камерой Урусевского, счастье измеряется яркостью “Техниколор”. Идеальный фильм для открытия фестиваля.

Первые конкурсанты тоже приличные, турецкий “Выброшенный на берег моря” и особенно канадский “Коул” (Cole) Карла Бессаи – про парня из открытого во времена золотой лихорадки городка Литтон: меньше тысячи жителей, светофор обещан 57 лет назад, все пьют и дерутся как в российской провинции. Коул хочет стать писателем – и материала в его жизни достаточно. Главное, что он видит красоту и в соседях-реднеках, белом мусоре из трейлеров, а не только в живописных пейзажах и негритянке из зажиточной семьи, встреченной на литературных курсах.

В “Перспективах” первым показан квази-порно фильм из Германии “Постельные сцены” (хотя вернее переводить Bedways с пафосом, как “Пути постельные”) – довольно невзрачная рефлексия на темы кино, секса и естественности чувств. Из бесспорных достоинств, конечно же, порно и лаконичность – идёт фильм 76 минут.

Типично ММКФ-ная свистопляска тоже уже началась – за полчаса до начала отменили пресс-показ конкурсного фильма “Брат”, который, вроде как, застрял на таможне. Надо постараться и увидеть в этой неразберихе особую безалаберную красоту, присущую только московскому международному.

Позавчера закрылся 21-й “Кинотавр”, бесспорно, удачный, хотя и прошедший тихо, без скандалов (ну да и в Канне этого года программа была спокойной). Участники открытого российского кинофестиваля продемонстрировали интересную метаморфозу. Всё кино можно разделить на два глобальных направления – люмьеровское и мельесовское. Первое, идущее от братьев Люмьер, – реалистическое, второе, начатое великим выдумщиком Жоржем Мельесом, – фантазийное. В Сочи собрались фильмы, по-разному демонстировавшие, как люмьеровский документализм превращается в мельесовскую фантастику.

Печальная судьба мигрантов из бывших союзных республик – повод для “Другого неба”, “Гастарбайтера”, “Обратного движения”, русская провинция – основа и полноправная героиня фильмов “Явление природы”, “Жить”, “Слон”, “Счастье мое”, “Перемирие”. И в каждом, кроме, разве что, растянутой на полный метр короткометражки “Жить”, внешний реализм мутирует во что-то совсем другое. Нагляднее всего – в “Другом небе” Дмитрия Мамулия, бывшем некогда соавтором Бакура Бакурадзе по короткому фильму “Москва”.

Бакур победил на “Кинотавре” два года назад – с действительно выдающимся фильмом “Шультес”. Претенциозное “Другое небо” смахивает на “Шультес”, но выглядит претенциозной пустышкой, снятой исключительно из расчета на фестивальную конъюнктуру. В грубом пересказе содержание таково: после того, как от неизвестной напасти вымерло всё стадо, старик-пастух (играет его Хабиб Буфарес, взятый из шедевра Абдельлатифа Кешиша “Кус-кус и барабулька”) и его маленький сын уезжают в Москву, на поиски исчезнувшей несколько лет назад в мегаполисе жены и матери. Живут в халупе, как могут зарабатывают на жизнь. Мальчик погибает на лесопилке, жена обнаруживается на подпольной швейной фабрике. Конец. На реальные социальные проблемы Мамулии плевать – в его фильме течёт явно не простое, а мифологическое время; только что за миф вдохновляет его – не ясно.

Показательно, что никто из моих коллег – поклонников фильма не смог внятно объяснить причину поклонения. Половина говорит: “Ну как, это же про бесконечность дороги и бессмертие”, другая половина – “Ну как, это же про обречённость и смерть”. Ага, еще, наверное, и про любовь – все фильмы, в конце концов, про неё, а между трудами “О пользе всего сущего” и “О тщете всего сущего” нет никакой разницы. С моей точки зрения выглядит “Другое небо” как наивная попытка снять фильм, заточенный под формат каннского “Особого взгляда” – без понимания, что за внешней формой должно быть хоть какое-то содержание. Перманентно возникающие в кадре телевизоры вещают исключительно о птичьем и свином грипе (и я никак не могу воспринимать эту метафору ада, в который спустился пастух, серьёзно), все ключевые события, включая смерть мальчика, оставлены за кадром, показаны только их последствия (и я задаюсь вопросом “А был ли мальчик? А может мальчика-то и не было?”), эпизоды, претендующие на особую поэтичность – проходы и проезды героя Буфареса по проклятому городу – озвучены тихой музыкой Анны Музыченко (которую никто, кроме жюри, не запомнил). Я обычно не мучаюсь вопросами, так сказать, этического плана, но здесь они возникают: подробно показаны смерть собаки, сбитой машиной героя (псам вообще на “Кинотавре” не повезло – их убивали еще в двух фильмах, “Сатисфакции” и “Жить”), санитарная обработка бомжей, подземелье морга. Мотивировать появление этих эпизодов я могу только уверенностью авторов в том, что для “фестивального фильма” раздражение болевых и рвотных рецепторов – норма.

Впрочем, я сейчас говорю о мутации люмьеровского кино – в кино мельесовское, и в этом плане “Другое небо” – идеальный пример, его гиперреалистический мир фантастичнее “Путешествия на Луну”. В той или иной степени это происходит и в похожем на Мамулию фабулой “Гастарбайтере” Юсупа Разыкова, где социальная драма оборачивается мелодрамой и восточной легендой о призраках прошлого, и в “Обратном движении” Андрея Стемпковского – здесь история женщины, почти потерявшей надежду на возвращение сына из горячей точки и приютившей мальчишку-гастарбайтера, растворяется в молчаливых, долгих и прекрасных – слишком прекрасных, чтобы принадлежать земной реальности – планах.

“Обратное движение” претендовало на приз за лучший дебют (что немного нечестно – пять лет назад Стемпковский снял эзотерический триллер “Лесополоса” длиной в 67 минут), достойна награды за женскую роль была и грандиозная Ольга Демидова, актриса Московского ТЮЗа. Но жюри выделило Марию Звонарёву за, в общем-то, второплановую роль в фильме Дмитрия Месхиева “Человек у окна”. Непонятно, как такой опытный и талантливый режиссер ухитрился снять такую бестолковую стилизацию под советскую лирическую комедию (причем не первого ряда), но Звонарёва действительно хорошая и несправедливо выпавшая из внимания актуальных режиссеров актриса, так что ладно. Фильм Стемпковского получил приз за сценарий – что, конечно, тоже немного странно для на сто процентов визионерской работ. А премию за дебют получил “Пропавший без вести” Анны Фенченко – единственный конкурсный фильм, который я пропустил, так что прокомментировать никак не могу. Кстати, тоже – сомнительный дебют: у Фенченко уже есть несколько полнометражных телевизионных работ, включая ромком “Квартирантка”. 

Победа осталась за лучшим с моей точки зрения участником – эпическим и поэтичным “Перемирием” Светланы Проскуриной, встраивающимся в один ряд с “Окраиной” Луцика и “Магнитными бурями” Абдрашитова.  Да и с русофобским фильмом Лозницы “Счастье моё” тоже. Не хочу сейчас заниматься сравнительным анализом обоих картин, доскажу только, что и Проскурина, и Лозница, и дебютанты Александр Лунгин и Сергей Осипьян, авторы “Явления природы”, снимают русские пейзажи, пытаясь запечатлеть скрытый в них мистицизм, сказовое, сказочное, иррациональное начало – в общем, верной дорогой идут товарищи. Да, в “Явлении природы” есть небывало откровенная для пуританского российского кино и очень эффектная эротическая сцена, портит которую только чёткое осознание того, что в самые приятные моменты актёров Глеба Подгородинского и Ксению Кутепову подменяют дублёры.

Два сильнейших документальных фильма попали во внеконкурсную “Летнюю эйфорию” – “Олег Табаков. Отражение” и “День шахтёра”. Кирилл Серебренников просто ведёт диалог с отражающимся в зеркале Олегом Павловичем – а получается не “творческий портрет”, а самый настоящий триллер и гангстерская сага, с умопомрачительным – опасным, хищным и завораживающим – героем. Автор “Дня шахтёра” Андрей Грязев не подчиняет реальность себе, но доверчиво следует за ней, и то, что принято называть “чернухой”, оказывается вдруг забавной и дружелюбной средой.

Итак, позавчера закрылся бесспорно удачный 21-й “Кинотавр”, а послезавтра стартует 32-й Московский кинофестиваль, вызывающий противоречивые чувства. Ладно, поводов для разочарования будет немало, но потом, сейчас можно немного поочаровываться. Сайт ММКФ после редизайна выглядит совсем как у взрослых – красив, удобен, к некоторым фильмам можно скачать пресс-релизы в формате pdf, вообще, всё очень толково. Конкурсные программы заочно вызывают любопытство. Отборщики ММКФ, вроде как, толковые люди, из года в год проявляют подозрительную склонность к фильмам, которые можно без потерь пересказать. Возможно, и на этот раз всё скатится в тоскливую повествовательную рутину, а те пять действительно интересных фильмов, что просочатся в программу, всё равно останутся без наград. А возможно и нет. Мне симпатичен крен в сторону Восточной Европы: болгарские “Следы на песке”, “Как рай земной” неплохого чешского режиссера Ирены Павласковой (я не видел её самый известный фильм “Время слуг”, сужу по экранизации “Малыша” братьев Стругацких),  78-летний классик Марта Месарош с ретро-драмой “Последний донос на Анну” – в своём предыдущем фильме, посвященном Имре Надю “Непогребённом” (2004), госпожа Месарош показала очень хорошую режиссерскую форму. Наконец, румынские “Разные матери”, основанные на реальном случае с  Кшиштофом Кеслевским, когда материалы его документального фильма были использованы в качестве доказательства в уголовном деле. Эта история напоминает о шедевре Лучана Пинтилие “Реконструкция”, где бытовая драка становилась поводом для съемок учебно-воспитательного фильма, обернувшихся реальной трагедией. Присутствие в конкурсе фильма из Венесуэлы “Брат” напоминает о тех славных годах, когда ММКФ был выставкой экзотических кинематографий; пролистывая архивы, я пускаю слюни – большинство конкурсантов сегодня невозможно ни скачать, ни раздобыть на диске или кассете, сплошь редкости.

Фильмы исчезают.

Все без исключения, независимо от того, масштабно ли они растиражированы и насколько чувствителен к огню, сырости и компьютерной бацилле носитель, на котором они зафиксированы; во время просмотра с каждой секундой экранного времени любой фильм превращается в немного (а иногда и в совершенно) другой фильм, тот, что существует уже не на пленке или жестком диске, а только в твоей личной памяти и нигде больше (а то, что ты про некоторые из них написал, всё равно не то, тень-знай-свое-место, потому что нельзя же пересказать кино, если оно кино).

Ты можешь запомнить одну единственную деталь – то, что в доме часто ночующего на лавках героя «Дерева» (El árbol; дебюта Карлоса Серрано Асконы, приятельствующего с Карлосом Рейгадасом и Альберто Серра) висит репродукция полотна Верещагина «Побежденные. Панихида», или то, что затюканная героиня «Самой счастливой девушки на свете» (Cea mai fericita fata din lume; фильма Раду Жюде, который, как и все современные замечательные румыны, умеет снимать быт в режиме реального времени так, что не оторвешься) просыпается под песню Rent лучшей, возможно, группы на свете Pet Shop Boys – и этого достаточно, фильм с тобой, навсегда.

Правда, некоторые рано или поздно ухитряются покинуть и твою голову тоже: в лучшем случае ты помнишь обстоятельства места и времени просмотра – шумных соседей по давно уже сгоревшему кинотеатру «Дружба» в Юго-Западном, закуток видеосалона с рукописной афишей, больное горло, с которым валялся перед настроенным на пиратские дециметровые каналы телевизором, или подругу, красивую очень, но ты не был влюбленным и пользовался частыми отлучками ее мамы, чтобы ночевать в гостях, в чисто корыстных целях – у нее в доме было кабельное телевидение, которого не было в твоем. Ну и хорошо, необязательно помнить каждый фильм, если про просмотр можно написать отдельный рассказ (а иногда и небольшую повесть).

Правда, некоторые фильмы испаряются из головы навсегда – только случайно заглянув в старый аккуратный список, удивишься: «Вот так да, смотрел, оказывается». Но для того и существуют списки; если бы всё помнилось, в них бы не было нужды, а это было бы несправедливо по отношению к спискам.

Такое метафизическое исчезновение/перерождение – самое приятное; по-настоящему, только для него настоящие фильмы и рождаются.

Печальнее, когда фильмы, о которых ты мечтаешь, так и не появляются на свет.

Осенью 2003-го Алексей Балабанов взялся за «Американца», пригласив на главную роль Майкла Бина (которого некоторые путают с однофамильцем Шоном). Американец оказался запойным – что, вроде бы, должно было сблизить его с режиссером. Но не у всех получается совмещать запои с работой: начатые в Иркутске съемки накрылись, рабочие материалы – в отличие от материалов «Реки», прерванной смертью актрисы Туйары Свинобоевой, – не сложились даже в короткий фильм-набросок; но есть сценарий, опубликованный в сборнике «Груз 200», который можно читать, воображая фильм.

В конце 1980-х Nautilus Pompilius, возможно, тоже лучшая группа на свете, сочинила альбом «Человек без имени», по мотивам которого Виктор Титов запустил на «Ленфильме» одноименную картину. Ты вспоминаешь рабочие материалы – почти клип на песню «Боксер», показанный в программе «Взгляд»: «кровавая улыбка на бледном лице – такое забудешь не скоро»; ты представляешь, что у Титова мог бы получиться русско-советский ответ Алану Паркеру, не какой-то там «Человек без имени», а целый «Nautilus Pompilius – The Wall», но – здравствуйте, я ваша тётя – не срослось, где эти рабочие материалы – Бог знает, Nautilus прекратил существование в 1998-м, Титов умер в 2000-м; но есть альбом, который можно слушать, воображая фильм.

Есть фильмы, снятые в стол: год назад все периодические киноиздания (включая журналы GQ и Empire) радостно откликнулись на премьеру цветной широкоэкранной комедии «Догнать брюнетку». Только вот закавыка – премьеры не произошло, а пролежавший в продюсерских кладовых фильм обещан тоже 23 июля, но уже 2009 года. И под названием «Отдамся в хорошие руки» (и эти люди сочли непристойным первоначальный вариант «Любовные похождения брюнетки»). Есть несчастливцевы, которые, кроме как в сети нигде и не появляются (их продюсеры, видимо, совсем того). Ты же помнишь несовершенный, но любопытный дебют Юлии Колесник «Нижняя Каледония»; что, удивился, когда случайно нашел в интернете еще один ее фильм, причудливую «Разметку» (а о ней даже твой институтский товарищ, сценарист Мигачев молчал)? Тут продюсеры, действительно, того, что и слова актера Алексея Филимонова подтверждают. А бывает, что фильмы прячут сами режиссеры – даже если там играют Ингеборга Дапкунайте, Александр Яценко и Андрей Панин. И очень хорошо у них получается, гораздо лучше, чем у продюсеров – «Апельсиновый сок» (aka «Сиделка») Андрея Прошкина даже в сети не найти.

Фильмы Асконы и Жюде, что маячат в первом абзаце этого текста, ты смотрел на 31 Московском кинофестивале, призеры которого (уж не говоря о просто участниках) часто тоже исчезают – в пространстве отдельно взятой страны, России. Видят их, как правило, только члены жюри (да и то, не всегда – в 1995-м кто-то из конкурсантов поднял скандал, заметив, что команда Ричарда Гира прогуливает просмотры), честные кинообозреватели, не ленящиеся просыпаться на пресс-показы, и совсем непонятные тебе безумцы, покупающие билеты на официальные премьеры. Потом – если речь не идет о российских фильмах (видимо, поэтому их так настойчиво, независимо от качества, и поощряют призами) – открытия ММКФ растворяются в пустоте: никому и в голову не пришло купить для проката шведскую драму «О Саре» («Золотой Георгий»-2006) или иранскую картину «Проще простого» («Золотой Георгий»-2008); чуть больше повезло прекрасной французской ленте «Простая душа» (Un coeur simple; Гран-при-2008) – ее в своем «Культе кино» на «Культуре» показал Кирилл Разлогов.

И никто больше не услышит, как в отличном фильме Ивана Черкелова «Раки» (Раци) из конкурса-2009 один смешной болгарский хмырь рассказывает анекдот про местного Вовочку («Учительница дала задание составить предложение со словами «так как» и «вероятно». Все дети придумали что-то вроде «Так как мне задали много уроков, я вероятно не пойду в кино», только один отщепенец сочинил предложение «Бабушка с Herald Tribune в руке сворачивает за угол дома». Учительница недоуменно спрашивает: «А как же нужные слова?». «Пожалуйста», – продолжает ученик. – «Так как бабушка не знает английский, вероятно, она идет срать»).

И вряд ли кто-то посмотрит венгерский аналог «Белой ленты», «Выходку» (Tréfa) Петера Гардоша, где мальчишки читают друг другу стихотворение революционера Эндре Ади Csönd-herceg, прекрасно известное у нас как песня Nautilus Pompilius «Князь тишины» (а «Наутилусы» положили на музыку и еще один текст Ади, «Ястребиную свадьбу», «Лето прошло, пронеслось, отблистало. Мы, ястребиная пара, устало крыльями машем, уносимся в осень…»)

Но для того и существуют фестивали, чтобы смотреть фильмы, которые больше потом нигде не увидишь (скачать из интеренета – не в счет). И в этом плане так разочаровавший наградным раскладом 31 ММКФ тоже сложился, остался с тобой, навсегда – как бы еще ты посмотрел короткометражку Киры Муратовой «Кукла», где похожая на молодую Киру Георгиевну Наталья Бузько заедает водочку шашлыком под инструментал «I just call to say I love you» (это вообще лейтмотив всего прошедшего фестиваля, игравший в индонезийской «Слепой свинье, которая хочет летать», в уличном арбатском радио на маршруте «Октябрь» – «Художественный» и в такси по дороге от «Октября» к дому). Там еще читают стихи по мотивам Агнии Барто – с классическим началом «Идет бычок качается…», жутким продолжением («как погремушка детская хрустнут позвонки») и по-муратовски просветленным финалом (в агонии к бычку приходит матушка-корова и осознание того, что «уж лучше пусть доска, чем волка зубы страшные и молот мясника»).

А «Мелодию для шарманки» Муратова заканчивает русской народной «Разлукой», воскрешенной из фольклорного небытия все тем же «Наутилусом».

Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля.