Vadirut’s Video

То, с чего я 12 мая начал свои заметки про 63-й Каннский фестиваль, 23 мая сформулировал Тим Бертон, поблагодаривший отборщиков за «семейные» фильмы и коллег по жюри – за то, что на 12 дней стали для него настоящей семьей. Семья – сквозная тема всех конкурсных фильмов; в первую очередь о ней, а не о войне, и эпос Михалкова (которому реально повредила незавершенность; у большинства его конкурентов титр «The End» тоже выглядел многоточием, прервавшим рассказ на полуслове, открыв дорогу в бесконечность – ну или пустоту; но титр «Конец первой части» в «Утомленных солнцем» автоматически отсек «Ветвь»), и единственный на жестко реалистическом фоне конкурса призрачный фильм Вирасетакула, хоть немного близкий сказочным фантазиям Бертона. Умельцы-устроители создали идеальные условия для победы «Дядюшки Бунми, коорый помнит свои прошлые жизни» (Loong Boonmee raleuk chat), в который раз доказав, что Каннские ветви, за редчайшими исключениями, достаются именно тем, кто именно сегодня и сейчас находится на пике таланта и оригинальности. Правда, призраки посетили и «семейный» фильм Алехандро Гонсалеса Иньярриту «Biutiful», но выглядели там не уместнее слона в посудной лавке; латиноамериканский магический реализм Иньярриту не поддался, хотя его новый фильм не так претенциозен, как «Вавилон», и уже слава Богу. Семья оказалась в центре внимания и большинства фильмов параллельных программ, создающих вместе с конкурсом затейливую систему отражений.

Вообще, всё повторяется – так, что даже смешно. 21 мая 2005-го, мой первый Канн, в «Базене» повтор немецкого фильма «Ложное признание» (в 2005-м первый и последний раз повторили не только весь конкурс, но и весь «Особый взгляд»), пошли финальные титры, я в полном замешательстве, как и сосед, нервно обращающийся ко мне: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Кто был этот человек в кожаной куртке?». Я промычал что-то вроде: «Про в того, что куртке, понял – это фантазия главного героя, его больная подростковая мечта, но про остальное не смогу ни по-русски, ни по-французски». Переносимся в 2010-й, 15 мая, в «Дебюсси» премьера фильма «Город под тобой» (Unter dir die Stadt) всё того же Кристофа Хоххауслера, всё в том же «Особом взгляде». Пошли финальные титры, я в полном замешательстве, сосед не то, чтобы нервно, но озабоченно спрашивает: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Что произошло в финале?» Я в ответ что-то вроде: «Революция, конец света, какая разница?» Дурацкая привычка спрашивать соседей по залу; хочешь ясности – спроси режиссера. По мне, замешательство, в которое повергает Хоххауслер, интереснее расстановки всех точек. 

Но Хоххауслер был вторым. Начался же мой личный фестиваль показательно – с каннибализма и педерастии. Мексиканский фильм из программы «Двухнедельник режиссеров» «Мы те, кто мы есть» (Somos lo que hay), претендент на «Золотую камеру», жюри которой возглавлял Гаэль Гарсиа Берналь. Можно было предположить, что победит мексиканское кино; забегая вперед – так и вышло. Только победили не педерастия и каннибализм, а остервенелый садомазохистский секс, которому предается героиня «Високосного года» (Año bisiesto), задумавшая таким образом свести счеты с одинокой неустроенной жизнью. Берналь, в жизни – крошечный и забавный человечек, на экране занимается сексом постоянно (даже ослепнув в «Слепоте» успевает присунуть Джулианне Мур), так что выбор им мексиканского фильма про секс оправдан дважды.

А фильм «Мы те, кто мы есть» начинается обманчиво тихо – с долгого подъема по эскалатору старика, что напоминает о долгих планах Амата Эскаланте и Карлоса Рейгадаса (оба они, а также Берналь, Диего Луна, лауреатка прошлогоднего ММКФ Марианна Ченийо, Родриго Пла и Родриго Гарсиа встретились в альманахе «Революция», показанном на «Неделе критики»; «Кровь» Эскаланте, гостивушую в «Особом взгляде»-2005 вспоминали и в связи с «Високосным годом»). В смертельных корчах старик заблевывает улицу перед супермаркетом черной рвотой, оставшиеся же час двадцать посвящены его семье – потомственных часовщиков и людоедов. Один из сыновей покойного каннибала еще и гей, приводит домой соответствующую жертву, на что слышит гневный вопль гетеросексуального брата, специализирующегося, как и покойный папа, по шлюхам: «Пидора я жрать не буду». Помимо аттракционов с расчлененкой ошеломляет серьезность, с которой фильм сделан; никакого стеба в самых запредельных сценах. «Надо выйти на охоту» – «Пойдем под мост!» – «Среди бела дня?» – «Ну и что!» Дальше братья пытаются изловить кого-нибудь из живущих под мостом беспризорников – но тщетно; со шлюхами и хлыщами из гей-клубов проще.

Упертая серьезность отличает и Хоххауслера, снявшего микс корпоративного триллера и болезненной любовной истории, замкнутой в лед офисных стекол. Венчает всё  странный апокалиптический финал. Формально это один из трех самых безупречных фильмов фестиваля; два других – «Беззаконие» Китано и «Сертифицированная копия» Кьяростами – были в основном конкурсе. Но сама по себе стилевая отточенность еще не всё: так Хоххауслер все-таки слишком мутный («Вы поняли что-нибудь?»), Китано скучен и необязателен, только Кьяростами великолепен.

Однако по порядку.

Новый куратор «Двухнедельника режиссеров» Фредерик Бойер подтвердил гипотезу, что когда на Землю прилетят инопланетяне из прокатной конторы «Сатурн без колец», я буду тем человеком, что сможет порекомендовать им сверхредкие фильмы, про которые больше никто не знает. Так Бойер, представляя новый фильм Актана Арыма Кубата (также известного как Актан Абдыкалыков) «Свет-аке» (англоязычное название «Вор света» изменяет акцент: к киргизскому электрику, мухлюещему с электросчетчикми, односельчане относятся с глубочайшим уважением, французское «Месье Свет» ближе авторскому замыслу) сказал, что это третий полнометражный фильм режиссера. Но я-то знаю, что как минимум пятый – хотя не знаю, почему совершенно прекрасный прошлогодний «Рай для мамы» пребывает в безвестности: он не упоминается в IMDB и похоже нигде, кроме Форума национальных кинематографий в Москве, не показывался.

Публика «Двухнедельника» всегда не скупится на аплодисменты, но Арыму Кубату – озорному улыбчивому киргизу – хлопали так долго, что он в конце концов расплакался. Говорят, что и Никита Михалков прослезился, тронутый аплодисментами после вечерней премьеры «Утомленных солнцем», что отчасти рифмуется со старым фильмом Тима Бёртона, поставившим знак равенства между Эдом Вудом и Орсоном Уэллсом.

А благородство и сдержанность комедии «Свет-аке»  рифмуются  с благородством и сдержанностью конкурсной трагедии «Человек, который кричит» (Un homme qui crie) Махамата-Салеха Харуна, заслужившего Приз жюри. Я бы вручил ему приз за режиссуру или даже Гран-при, которого он достоин больше, чем «Люди и боги» (Des hommes et des Dieux) Ксавье Бовуа (Бовуа, увы, снял правильную, честную, но одномерную и предсказуемую картину; его застрявшие в алжирских горах французские монахи делают, что должно, и ждут, что будет; в новогоднюю ночь они плачут под «Лебединое озеро» Чайковского, за что, очевидно, и умерщвляются исламскими террористами).

Харун – режиссер из Чада, открытый «Двухнедельником режиссеров» (дебютировавший в Канне фильм «Мой отец» показывали на отличном фестивале во Владивостоке «Меридианы Тихого»), делает картины с безупречно прямой спиной и скрытыми – но ни в коем случае не слабыми – эмоциями. «Человек…», снятый после пережитого самим Харуном очередного военного конфликта в Чаде, венчается похоронами сына, похищенного отцом из армейского госпиталя. Сухой стиль изложения – с плотно сомкнутыми губами, без истерик и надрыва, – делает такой финал исполненным не безысходности, но библейского величия.

Лучший фильм фестиваля – «Пал Адриенн» (Pál Adrienn): в течение двух с лищним часов экранного времени толстая медсестра Пирошка из отделения для умирающих стариков ищет подругу детства, Адриенн Пал. Эти поиски, в общем-то, бессмысленные (как, в общем-то, бессмысленны и попытки реанимировать стариков), становятся наваждением Пирошки, теряющей семью и душевный покой. Зато в самом этом долгом и тягостном фильме, состоящем из пульсации кардиологических мониторов, спрятанных в коробки воспоминаний и душераздирающей итальянской песни Bambola, есть простой и внятный смысл. И безнадежная одиссея Пирошки превращается в одиссею надежды.

«R U There» – сюрприз из Голландии. Чемпион компьютерных игр приезжает на Тайвань, чувствует боль в плече, обращается за лечебным массажем к красавице, продающей бетель. За 20 тысяч местных долларов она выводит парня в реальный мир… В начале кажется, что в организации «Особого взгляда» случился сбой – обычно такие фильмы не включают в официальные программы Канна. Но вводящие в заблуждение компьютерные эффекты – лишь ширма, за которой – медленный обволакивающий ритм, которого никак нельзя было ожидать от фильма, часть действия которого разворачивается в виртуальном чате.

Сон, поэзия, одиночество – темы с которыми голландцы работают редко; Давид Вербеек, как и постановщик «Пал Адриенн» Агнеш Кочиш, мог претендовать на награды, но с председателем жюри «Особого взгляда» Клер Дени точно случился сбой. Или она просто не пожелала отметить другую женщину-режиссера и автора, чья сомнамбулическая медлительность походит на её собственные фильмы.

А каннская журналистская публика предсказуема и, в целом, мало отличается от  не слишком любопытных москвичей, предпочитающих проверенные имена. Я пошел на пресс-показ «Беззакония» (Outrage) Китано только потому, что совсем не знал, чем себя занять этим вечером (вне конкурса показывали исключительно документальные фиьмы, на которые совсем не хотелось), – и оказался в переполненном зале, которого фильм не заслужил. Китано создал впечатляющий каталог способов умерщвления и пыток; в буклете он хвастает умением снимать насилие так, чтобы зритель чувствовал физическую боль. Но это неправда – все кровавые звертсва выглядят у него как арт-проект. Разбираться во взаимоотношениях якудза-кланов сложно – да и не очень интересно. Забавно, что много жестоких сцен разворачивается в присутствии грустных пожилых шлюх, этакого немого аналога античного хора, комментирующего события не словами, но печальными взглядами.

Разочаровал уругвайский «Немой дом» (La casa muda) – снятый, типа, одним планом (хотя непроглядные темные кадры могли использоваться для монтажных склеек) ужастик с неприятно рационалистическим финальным объяснением. Вся готика похерена, налицо психиатрический диагноз – ну куда это годится (тогда как в российском прокате объявился почти гениальный сиквел испанского «Репортажа из преисподней», где, наоборот, с чисто испанской истовостью взят курс на мистику и демонизм).

«Четвертый раз» (Le quattro volte) Микеланджело Фраммартино – остроумная сказка, замаскированная под этнографический  документальный фильм история про переселение души (из старика – в козленка, из козленка – в дерево, из дерева – в дым и огонь). Совершенно гениален один длиннющий план – комический гэг со злой и хитрой собакой, любительскими артистами, разыгрывающими восхождение на Голгофу, и непутевыми козами.

Годар почти физически невыносим; ну и ладно – человек, который заново породил кино, имеет законное право его убить. Долгие французские монологи и диалоги «Фильма социализм» (Film socialisme) не переводятся, в английских титрах Годар расщедрился только на ключевые слова и выглядит это примерно так: «whatif reality inbooks» или «Spain civilian Comintern». Ходит слух, что это не просто примитивный английский, а примитивный английский, ставший языком индейцев. В первой части есть эпизод, где девушка сидит в антураже из гигантских матрешек, а за кадром Полина Кутепова читает монолог Маши из «Трех сестер» (не знаю, использовал Годар готовую фонограмму спектакля Петра Фоменко или Кутепова начитывала текст специально). Чехова Годар не стал переводить ни на какой индейский английский. Впрочем, первая часть – это такой годаровский «И корабль плывет», фильм фильмов, включающий все сущие и пока не рожденные кинотворения – смотрится упоительно. Вторая – семейная, бытовая, снята на автозаправке, мальчик носит футболку «СССР» – начинает раздражать. Третья – с одесской лестницей, титрами и невразумительными, но назойливыми политическими заявлениями – выбешивает.

Жертвой ненависти к кино, вызванной годаровским «Социализмом», несправедливо пал Цзя Чжанке, чей документальный фильм про город Шанхай  «Если б знать…» (I Wish I Knew) собирает коллекцию интервью. Ничего из ряда вон – даже когда рассказывают о политическом убийстве, соблазнении девственного актера из легендарного фильма «Весна в маленьком городе» или реакции Мао на документальный фильм Антониони. Все эти монологи сливаются в долгую и спокойную желтую реку, плыть по которой после Годара мучительно.

Кое-как пришел в себя на израильском «Бродяге» (Ha’Meshotet), больничные коридоры которого рифмуются – нет, не с Агнеш Кочиш, а с Иньярриту, хотя масштаб помельче – как и рак простаты, от которого гибнет герой Бардема, не сопоставим с варикоцеле, мучающим фрустрированного еврейского подростка. Впрочем, подростковые томления и блуждания – фишка «Двухнедельника режиссеров», программы, в целом, инфантильной (чем мне и близкой).

Во «взрослом» конкурсе – великий Аббас Кьяростами, его «Сертифицированная копия»  (Copie conforme) – в некотором смысле «Антихрист» этого года: потому что тоже посвящена женской природе, с которой иранский мудрец разбирается не менее жестко, но более убедительно, чем Триер. Бинош – действительно, великая актриса, справедливо получившая приз за роль заверенной, сертифицированной копии женщины, вызывающей все возможные чувства – от просто желания до желания ударить. О стилевом совершенстве фильма я уже проговорился выше; это такой роскошный минимализм (знатоки Италии говорят, что возможен он только в Тоскане). Элементарным обобщениям Кьяростами невозможно подобрать адекватный словесный эквивалент; разве что в духе какой-нибудь восточной притчи. Тогда так: это фильм о женщине, которая всегда обманывает сама себя, и мужчине, который всегда опаздывает на поезд.

В «Губах» (Los labios) почти ничего не происходит, а то, что происходит, медленно и печально. Три женщины-врача, они же – социальные работники, едут в аргентинское захолустье составлять статистические сводки о социальном и экологическом фоне, живут в полуразрушенном доме, обследуют местных жителей. Ноль пафоса, красота закатов, магическая недоговоренность – про проблемы женщин не будет произнесено ни слова, грусть в их глазах так и останется нерасшифрованной.

Я влюбился в фильм, с которого совершался массовый исход; какие-то они бесчуственные, те, кто уходил. Награда актрисам – единственная справедливая из тех, что присудило жюри «Особого взгляда»; старушка Клер Дени, кажется, сошла с ума, отдав главный приз нудному фильму Хонга Санг Су «Хахаха» (Hahaha), вся особость которого заключается в чрезмерной болтливости. Забавен только эпизод с появлением призрака адмирала Йи на скамейке в парке: изобретатель первого броненосца (увидевший во сне морскую черепаху, изрыгавшую огонь) дает нашему современнику – бестолковому режиссеру – совет писать по поэме каждый день, тогда зрение будет ясным и трусость отступит.

Это – негаданная рифма с «Поэзией» (Poetry) Ли Чан Дона, фильмом неожиданно депрессивным и безысходным даже для этого, не самого оптимистичного мастера (впервые показанного в Москве одновременно с Вирасетакулом, на «Ликах любви» 2003 года).

У Ли написание поэмы – цель для бабушки, занятой поисками денег на то, чтобы откупить внука от тюрьмы: мальчик участвовал в групповых изнасилованиях покончившей с собой одноклассницы. Стихи женщины на склоне лет и ранней стадии Альцгеймера срифмовались со стихами индийского подростка из фильма «Взлёт» (Udaan), напротив, жизнеутверждающего. А волшебные истории Рохана в свою очередь плавно перетекли в городские сказки очень скромных подростков-супергероев из очаровательного бразильского фильма «Радость» (A alegria), снятого талантливыми эпигонами Вирасетакула и Карима Айнуза.

Две девочки и два мальчика прячут от полиции то ли действительно раненого бунтовщика Жоана, то ли его призрак, фантазируют о невесомости и формуле кока-колы, развивают способность проходить сквозь стены и спасают мир. Вечеринки уравнены в правах с антиглобалисткими манифестациями. В финале из морской пены выходит черт.

Смешно, бразильская «Радость» и фильм Сергея Лозницы «Счастье моё» по-английски называются почти одинаково – «Joy» и «My Joy». На финальных титрах последнего звучит Леонид Федоров; упоминается курьер по имени Robby Williams. То ли правда, мало ли в природе Робби Уильямсов, то ли дурная шутка – как и весь сказ о русской топи, проклятом месте, населенном сплошь упырями и разбойниками. Очень похоже на фильм «4», только хуже – в первую очередь, из-за сценарной расхлябанности, недопустимой, когда речь идет о фильме без героя и четкой структуры. Камера все время отвлекается – то одним увлечется, то другим, то в прошлое перескочит, то за прохожим метнется, да раздумает. Выглядит это так, будто автор страдает синдромом рассеянного внимания, и ничего, кроме того, что Россия – дикое место, сказать не хочет. Это понятно с первых кадров, где человека запросто так в бетон закапывают. Смотреть, впрочем, интересно, такой концентрации тьмы на экране не было с перестроечных времен; некоторые, правда, припомнили «Груз 200», но фильм Балабанова не только про то, что в России каждый поворот ведет не туда, но и про недавнюю историю сгинувшей страны СССР (привет, Годар), и про любовь, и про несчастного (и опасного) человека в поисках тепла, и про Бога. А Лозница – только про то, что в России жизни нет. Однако кадр с красным одеялом – гениальный.

Как и весь фильм американца Алистера Бэнкса Гриффина «Two Gates of Sleep»: Линч + Фолкнер + Бартас, тревожный и величественный мир; под высоким небом земля, в которой копошатся черви  – на встречу с ними несли мертвую мать, измазанную в глине, братья.

Вид на небо сквозь листву и кроны деревьев – рефрен фестивальных фильмов, кадр, возникающий у Давида Вербеека и Вирасетакула. Вообще же, параноидальная красота кинофестивалей в том, что просмотр кино в очень больших количествах открывает разные удивительные и занятные рифмы – эстетское убийство в фильме Корнела Мундруцо «Нежный сын – Проект Франкенштейн» (Szelíd teremtés – A Frankenstein-terv) делает всего Китано. Не зря один американец рассказывал своей спутнице про венгра – мол, типичное европейское кино, «very slow – but in the good way, cause it’s beautiful», и дальше несколько раз красиво поставленным голосом повторил слово beautiful. Человек, закатанный в цемент, связывает Лозницу и Лукетти. А Мундруцо вдруг пересекается с Керриганом, показавшим изящный фильм-эскиз «Rebecca H. (Return to the Dogs)», – и там, и там кинопробы, сами режиссеры в кадре, оба просят актеров выпить воды, оба играют со смертью. 

«Девушки в черном» (Des filles en noir) – почти САС, о его фильмах напоминает и трепетное отношение к подросткам, и «Орфей и Эвридика» Глюка в саундтреке, и то, что героини ориентируются на классиков. Только, увы, на самоубийцу фон Клейста. Режиссер Жан Поль Сивейрак, не вызывавший доверия сходством с замызганным учителем, снял прекрасный фильм с незабываемым финальным взглядом актрисы Элизы Ломо.

Ву Минг Джин в «Тигроферме» (The Tiger Factory) являет упоительную простоту, но его простота совсем другого толка, чем у Кьяростами. Это лирика будней, в данном случае – глупой девушки Пинг Пинг, суррогатной матери, немного влюбляющейся в своего оплодотворителя. Автор «Слона и моря» и «Женщины в огне в поисках воды» умеет выбирать для героев экзотические занятия: Пинг Пинг работает на свиноферме и приторговывает свиной спермой, чтобы на скопленные деньги уехать в Японию. 

Предыдущий фильм Ву, в последний момент попавший в венецианскую программу «Горизонты», напомнил мне о лучших фильмах студии имени Горького. В этот раз похожие мысли навеяла китайская мелодрама «Жичжао – Чунцин» (Rizhao Chongqing). Не самый удачный фильм Ванга Сяошуая местами очень трогателен – например, в эпизоде, где блудный отец признается в желании просто смотреть на молодых друзей погибшего сына. А кража страусихи эму напоминает хулиганскую выходку героев «Стеклянного лабиринта» Марка Осепьяна.

Всё связано.

Тезис «кино снимает смерть за работой» – ненастоящая правда; его опровергают не только саги про взрослеющих вместе с исполнителями Антуана Дуанеля или Гарри Поттера (постареть они не успеют – Трюффо умер раньше своего героя, Поттер воскреснет в буквальном смысле).

Можно, как Гаспар Ноэ в «Необратимости», пустить время вспять, к мигу невинности под звуки Бетховена, можно, как Коппола, воскресить дона Вито Корлеоне, лишив его во второй части «Крестного отца» почтенной приставки «дон» и вернув молодость. Режиссер – god и father в одном лице, порождает и наделяет своих созданий бессмертием. Иногда – как Никита Михалков, беззастенчиво, вопреки всему.

«Утомлённые солнцем-2: Предстояние» – многостраничный роман, его хронология также прихотлива и неуправляема, как настроение создателя; вообще, это одно из самых раскованных произведений, следующих только авторской воле (которая, как выяснилось, бесит немалое число российских граждан и гражданок). Это естественно, Михалков – один из последних могикан того кино, которому не нужно титров – достаточно кадра, чтобы определить авторство. Но в картинах, разделяющих дилогию «Утомленные…», мир выглядел обветшавшим: превращение великовозрастного Олега Меньшикова в кадета граничило с самодурством, окрашивая всё предполагавшееся оперное великолепие «Сибирского цирюльника» в цвета дурной комической, попытка адаптировать американскую судебную драму к российским «12» присяжным оборачивалась велеречивой фальшью.

Иначе – воскрешение мертвецов из «Утомленных солнцем»-1994 в «Утомленных солнцем»-2010, витальном эпосе, питающемся энергией российской истории ХХ века. Здесь в говорливую, беспорядочную и уютную вселенную михалковских чудаков вторгается Вторая Мировая – и трагичные, и фарсовые мотивы достигают пика; они редко бывают слиты настолько нераздельно; это не чередование смеха и слёз, это смех и слёзы сразу, одновременно, «есть хочется и худеть хочется» сразу. Шоколадку с нацистской символикой, в страхе и гневе отброшенную советским солдатом подбирает солдат немецкий, пафос религиозного чуда сбивается смешной и человечной благодарностью «хорошей мине», на краю поля боя, превращающегося в подобие верещагинской картины «Побежденные. Панихида», под дереявнной дверью кряхтит выживший придурок-штрафник.

«Разуверься я в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого существования – а я всё-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверное, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду… не знаю куда». Это Достоевский говорит устами Ивана Карамазова – точь-в-точь про большого ребенка Михалкова, никуда кубок не бросившего. Жажда жизни – исступленная и ненасытная, как и фильм «Утомленные солнцем-2».

Гадать в первый день фестиваля, отдаст ли Тим Бёртон золото Михалкову, – пустое занятие; да и в последний день смысла в таких прогнозах немного. Очевидно только, что в Канн-2010 «Утомленные солнцем-2» вписываются безупречно.

Каннская программа строится наподобие кураторских выставок, со сквозными мотивами  и идеями. Тон задает уже открывающий фестиваль внеконкурсный «Робин Гуд» (Robin Hood) Ридли Скотта – рифма к закрывающему киночемпионат Михалкову: тоже военно-исторический кинороман; а к романной форме, похоже, склоняются и Майк Ли, и Корнель Мундруцо, и Бушареб, и Бовуа, и Тавернье, и, конечно же, в очередной раз воскрешающий призраки деревни Набуа Апичатпонг Вирасетакул. В фильмографии же самого Ридли Скотта «Робин Гуд» рифмуется с «Гладиатором», только теперь обреченный на гибель самим порядком вещей воин становится бессмертным: Скотт отдает любимому актеру Расселу Кроу роль Робина Гуда на половине земной жизни, но на заре разбойничьих подвигов. Этот фильм заканчивается там, где начинается большинство других историй о лесном братстве стрелков.

Как и Михалков, не желают расставаться со своими героями Бушареб, возвращающийся к судьбам парней из каннского конкурсанта 2006 года «Туземцы», и Вирасетакул, уже сочинявший «Письмо дядюшке Бунми»; да и весь полнометражный «Дядюшка Бунми, который помнил свои прошлые жизни» – наряду с восемью другими, снятыми в деревне Набуа фильмами из прошлогодней инсталляции «Primitivе» – часть единого мультимедийного проекта. Возвращается к своим героям и внеконкурсный Оливер Стоун с продолжением «Уолл-стрит».

Очевидна и еще одна объединяющая тема – семья, династия, попадающая в центр внимания практически всех конкурсантов: от открывающих основную программу китайца Ванга и француза Амальрика (который сам – живая иллюстрация мира странных киносемей Арно Деплешана) до Михалкова и венгра Мундруцо.

12 мая.

Открывается 63-й Каннский кинофестиваль.

В 2001-м году Бартабас впервые разбил в Коломенском шатер для конного театра Zingaro, а заодно показал Москве два своих кинофильма, «Мазеппу» и «Шамана» – в кинотеатре «Зарядье». After party прошло в «Китайском летчике Джао Да», слава Богу, дожившим до сегодняшнего дня, а «Зарядье», тоже святое место, где ради меня одного проводили сеанс «Обыкновенного большевизма», необходимого для вгиковской курсовой, сгинул вместе с гостиницей «Россия».

Время бежит.

В новом спектакле Бартабаса «Баттута» оно в цыганских кибитках, управляемых отчаянными актерами-вольтижёрами, несется по кругу арены со скоростью звука – духового оркестра из Молдавии и трансильванского струнного квинтета, соперницающих и дополняющих друг друга.

Время цыган не исчезло после превращения Эмира Кустурицы в чуть ли не евро-Михалкова. Вот оно – головокружительное и смешное: в пафосном «Триптихе» на музыку Стравинского и Булеза и медитативных «Конях ветра» Бартабас был не склонен шутить, а в «Баттуте» – с нашим удовольствием, запуская медведя в цыганский альков, превращая свадьбу в гонку с преследованием, жизнь – в карусель, а похоронную процессию – в парад-алле.

Это надо видеть – чтобы потом не сетовать: куда уехал цирк? Он был еще вчера…

Цыганский инстинкт, право свободы и чувство бездомности есть и в фильме «La Pivellina» («Маленькая девочка», Италия - Австрия), показанном в Каннском «Двухнедельнике режиссеров». Ему отдали приз Europa Cinema, который, насколько я понимаю, облегчает прокатную судьбу, но, боюсь, у нас эту тихую ленту никто ни в каком виде выпускать не будет. Ничего-то здесь толком не происходит – режиссерский дуэт итальянки Тицци Кови и австрийца Райнера Фриммеля чурается любой искусственной драматизации, хотя материал еще как позволяет: уличная циркачка Патти, пожилая тетка с красными волосами, подбирает двухгодовалую девочку-подкидыша, отзывающуюся на имя Азия.

Но никаких специально придуманных страстей, истерик и трагедий: тут даже полицейские наведываются в фургон Патти и ее мужа Вальтера, чтобы проверить документы на животных, и легко верят на слово, мол, девочка – дочь дальних родственников, по-свойски за малышкой присматриваем. Самая большая проблема – подгоревшая картошка, которую неуклюже пытается поджарить Тайро; ничего, дети пойдут в кафе, где маленькая Азия-пивеллина с удовольствием слопает пиццу.

Восхитительный фильм рождается не из драматургических уловок – из доверия к жизни: Кови и Фриммель снимают при естественном освещении, на 16-миллиметровую пленку обычных людей, играющих практически самих себя. Патти Герарди, Вальтер Забель, 13-летний парнишка Тайро – подлинный маленький табор, не цыгане, но тоже кочевой народ, временно осевший на римской окраине. Зимой у циркачей публики и дел немного, в непарадном, мглистом и промозглом городе нелюдно, поэтому на съемки в этаких реалистичных римских каникулах бродячие артисты согласились легко.

В финале их герои будут ждать возвращения блудной матери: на проводы Азии купят торт, шампанское и заводную обезьяну.

Девочка скоро покинет Патти и вернется в родную семью.  Это очень счастливый конец.

Это очень грустный конец.

Уехал

Оливье Пер шесть лет был худруком программы «Двухнедельник режиссеров». В первый день своего первого Каннского феста (в 2005-м) я, сломя голову, помчался на «Семь невидимок» Шарунаса Бартаса, включенный в Quinzaine des Réalisateurs. И тогда еще подумал, что, вот, похоже, самая интересная каннская секция. За прошедшие пять лет я в этом мнении укрепился, а Пер, смахивающий на Муми Тролля, умница, киноман, обаятельнейший тип, стал абсолютным кумиром. Даже мой принципиальный и безжалостно критический друг Антон Мазуров не спорит, когда я говорю: «Пер очень крутой!». «Да, – соглашается Антон, – он очень крутой».

И вот Пер оставляет «Двухнедельник» и с 1 сентября вступает в должность арт-директора фестиваля в Локарно (переманили!). Теперь буду больше ходить на конкурсные фильмы, а не пропадать днями напролет в подземном кинотеатре «Двухнедельника» – в мой первый приезд отель, где зал помещается, назывался Noga Hilton, и в 2006-м восстановленную Mala Noche я смотрел еще в «Ноге», потом в фестивальных программках зал стали называть Théâtre Croisette, a в последние года два это место именутеся Palais Stéphanie.

Ну, пале так пале, одним дворцом больше.

Сыновья и любовники

В «Двухнедельнике» самые эмоциональные и фильмы (в отличие от надменных тяжеловесов конкурса и аутичного кино, обычно составляющего большую часть «Особого взгляда»), и зрители – они непосредственнее смеются, могут, выходя из зала, показать собачку в луче проектора, издать вместе с Франкенштейновским монстром из ролика компании Titra Film особый рык («Гр-р-р-р-р!») или зааплодировать истеричному, «оскаровского» накалу монологу – в данном случае, актрисы Анн Дорваль, сыгравшей в дебютном фильме актера Ксавье Долана «Я убил свою мать» (J’ai tué ma mère, Канада).

В одной из сцен главный герой, 16-летний художник Юбер, накрепко связаный с матерью любовью-ненавистью, на пару с бой-френдом устраивает «dripping» a la Джексон Поллок («Джейсон?» – переспрашивает у артистичного сына необразованная мама). Почти в каждом фильме «Двухнедельника» можно встретить такой пример чистого кино, не опирающегося на сюжет и слова, – проход, проезд (то, что когда-то советские прокатчики хотели вырезать из показавшегося им скучным «Парижа, Техаса»), dripping, дзюдо, танец.

С танца начинается мой первый каннский фильм 2009 – включенный в «Оосбый взгляд» псевдо-детектив «Мать» (Mother, Республика Корея) Бонга Джун Хо. Широкоэкранная, подвижная, снятая размашистой камерой лента похожа на вольную экранизацию песни Nautilus Pompilius «Музыка на песке».

Смазливый дурачок – великовозрастный любимый сын – спит с мамой, дружит с крутым парнем, тырит мячики для гольфа, рассчитывая покорить ими какую-нибудь девицу. Мама собирает целебные травы и практикует акупунктуру – без лицензии, как подлинная знахарка, ведающая секретом забвения (точки, способные лишить человека долгой дурной памяти располагаются где-то на внутренней стороне бедра). Бонг (открытый, кстати, «Двухнедельником» и один из авторов идущего сейчас в Москве «Токио!») начинает и заканчивает фильм танцем.

Танец старой матери на поляне, танец старой матери в туристическом автобусе; между ними – почти абсурдистский почти детектив. А жертва, в убийстве которой подозревают дурачка, – почти Лора Палмер, школьница, в «грязном мобильнике» которой собран эротический фотокомопромат на «две футбольные команды». Вплоть до сильного, жестокого и сентиментального финала Бонг выдерживает несерьезную интонацию, заполняет кадр диковатыми второстепенными персонажами – родственница покойной выдворяет пришедшую на похороны мать подозреваемого, не вынимая сигареты изо рта, сумасшедшая бабка разливает драку рисовой водкой, секретарша адвоката – обжоры, пропойцы и сластоюбца – чистит зубы ниткой, а ненужным свидетелем оказывается колоритный бомж-старьевщик (его голову пожилая дама превращает в кровавое месиво гвоздодером, но она забудет, точно забудет об этом, как и я забуду о многих виденных фильмах, даже не прибегая к горьким травам и уколам в тайные точки на внутренней стороне бедра).

Детектив

Жанр-лейтмотив 62-го Канна; детективные элементы поблескивают в доброй половине картин; ироничный, вывернутый наизнанку, лишенный развзязки, ложный, пародийный – в него играют дебютанты и мэтры, Ален Рене, у которого стартером сюжета становится украденный бумажник, и Марко Беллоккио, выстроивший версию тайного брака Бенито Муссоллини и Иды Дальсер, божественный Квентин и не к ночи помянутая Изабель Койше…

В «Особом взгляде» – сатирический провинциальный детектив «Полицейский, имя прилагательное» (Politist, adjectiv, Румыния) Корнелиу Порумбойю, которого братья Дарденны наградили «Золотой камерой» 2006 года за блистательную комедию о революции «Было или не было». Коп из провинции (удивительно органичный Драгош Бучур, премьер прошлогоднего участника Quinzaine, поколенческой драмы «Буги», на которого можно смотреть, не отрываясь, даже когда он просто уплетает суп или играет в идиотский foot tennis) подбирает бычки за тремя подростками – начальству не терпится упечь за решетку старшеклассника, покуривающего травку и, предположительно, повязанного с братом-криминалом. Из бестолковой анекдотичной истории получается очень внятное кино о слежке, совести и толковом словаре.

Детектив в багровых тонах – конкурсный фильм Брилланте Мендозы «Kinatay» (Филиппины); я так понимаю, слово это значит что-то вроде «расчлененки», IMDB предлагает англоязычную версию Butchered, но в фестивальном каталоге название дают без перевода, видимо, французам тоже нравится, как звучит слово в оригинале – «вот я тебе устрою кинатай!». Мендоза – еще один режиссер, дебютировавший в Канне все в том же «Двухнедельнике» (в 2007-м, фильмом «Foster Child»), а через год попавший в конкурс с недооцененным «Сервисом».

«Kinatay» получил приз жюри за режиссуру, и это хорошо: работающий в самых разных форматах филиппинец мастерски создает страшное ночное пространство, в которое проваливается молодой отец, свежеиспеченный муж и студент полицейской академии, отправившийся с коллегами на «задание» – истязание и убийство стриптизерши Мадонны (христианские фантомы мерещатся юному копу даже в неоновых вывесках на выезде из ночной Манилы). В фильме пугающий саундтрек – но у Мендозы и рев мотоцикла звучит также жутко, как и специально созданный wild sound.

История(и) кино

Киномания – еще одна красная дорожка линия Каннских фильмов, что естественно для фестиваля, культитвирующего религиозное отношение к кино.

В «Бесславных ублюдках» (Inglorious Basterds, США) Квентин Тарантино превращает парижский кинотеатр в крематорий для нацистской верхушки. Это, конечно, никакой не римейк «Бесславных ублюдков» Энцо Кастеллари, и никакая не «Большая прогулка» , и даже не вестерн о противостоянии лейтенанта-янки Альдо Райне (комичный Брэд Питт) и полковника-нациста Ганса Ланды (получивший в Канне приз за роль Кристоф Вальц).

Это многословный синефильский манифест, страстное заявление Квентина о том, что единственно возможная и правильная реальность – та, что проецируется с кинопленки, а никакой другой для него просто не существует. Павший от руки любимой немецкий рядовой Цоллер живет в пропагандистском фильме. Вторая Мировая заканчивается в 1944-м. Чудом выживашя еврейка Шушанна крутит в своем кинотеатре «Ворона», старательно отполировав буквы в фамилии «Клузо». Масштаб Тарантино во всем – перевод немецких диалогов делал Том Тыквер, Гитлера играет Мартин Вуттке, выдающийся немецкий актер, отработавший образ фюрера в спектакле «Берлинер Ансамбля» «Карьера Артуро Уи».

Карамельная комедия «Дикие травы» (Les herbes folles, Франция) Алена Рене использует мотивы чуть ли не шепитьковских «Крыльев» (Сабин Азема играет летчицу, переквалифицировавшуюся в стоматологи) и фанфары 20th Century Fox.

Лучшее, что есть в малопримечательном фильме Мии Хансен-Лав («девушки Оливье Ассайяса», всегда добавляет кинокритик Борис Нелепо) «Отец моих детей» (Le père de mes enfants, Франция) – вымышленный режиссер Кови Асимов. Играет его реальный таджикский режиссер Джамшед Усмонов, за творчество же Асимова выдаются кадры из «Дороги» казаха Дарежана Омирбаева. Плюс к этому главный герой, продюсер Грегори, прежде чем покончить с собой из-за финансовых проблем, смотрит «рабочие материалы» фильма «Версаль», год назад тоже участвовавшего в «Особом взгляде».

Еще более тонкие киноманские игры, понятные тем, кто «в теме», ведет филиппинец Райя Мартин. Он пухлый, очкастый, очень говорливый и улыбчивый, в 2008-м взобрался на сцену «Двухнедельника» в шортах, чтобы представить без малого пятичасовой опус «Now Showing». В этом год влез на сцену Зала Дебюсси с бокалом шампанского и в национальной рубахе, чтобы представить «особовзглядовский» фильм «Independencia», произнеся речь во славу родины и кино.

Если честно, рассуждать о фильмах Мартина интереснее, чем смотреть их. «Independencia» – гибрид Птушко и «На последнем берегу», черно-белая фантазия, стилизованная под кино начала ХХ века. Прихватив с собой только веру, мать и сын (ага, опять) бегут в лесную чащу, остаток Эдема, не завоеванного неведомым врагом.

Не зная филиппинской истории, понять от кого и зачем прячутся в чаще герои трудно, надо уточнять у Мартина. Он поминает президента США Уильяма МакКинли, порабощение страны американцами, бегство в горы из городов как род сопротивления оккупантам, и говорит, что фильм рожден из страха перед будущим. Сделан он, тем не менее, бесстрашно – в 75 минут экранного времени спрессовано десятилетие: в лесу сын встречает девушку, хоронит мать, принимает роды – на словах «согрей воды» Мартин имитирует обрыв пленки и вставляет в фильм «хроникальный» сюжет об усатом солдате-захватчике, застрелившем пошедшего от голода на воровство мальчика. В финале гроза разобьет семью, и уже другой мальчишка – повзрослевший сын лесных жителей – улизнет от солдат на склон горы, где его рубашка станет красной – такой же, как нарисованное небо.

Вне конкурса – «Манила» (Manila, Филиппины), совместный проект Мартина и Адольфо Аликса-младшего, дилогия, в которой даже титры идут после первой, «дневной» части, в которой сбежавший из хорошего дома со служанкой Уильям роняет слезы на груди у слепой проститутки. Во второй, «ночной» части преданный как собака телохранитель Филлип (его и Уильяма играет один и тот же актер, филиппинская звезда Пиоло Паскуаль) убивает экс-бойфренда подруги босса и бежит на окраину города, меняя ночной клуб на человеческую помойку.

Двухчастная структура не случайна, «Манила» – посвящение двум этапным для филиппинской кинематографии фильмам – «Manila by Night» Ишмаэля Берналя (современные молодые филиппинцы не совсем безосновательно видят в нем предвестника новой искренности эпохи цифровых камер) и «Ягуару» Лино Брока (его я не видел, но теперь-то непременно разыщу). Между новеллами – чисто киноманское интермеццо, в котором живой филиппинский гений Лав Диас снимает цветной карамельный фильм City of Love.

«Лицо» (Visage, Тайвань – Франция – Италия – Нидерланды) – «Американская ночь» по Цаю Минь Ляну, но не воздушная, как оригинал, а мучительная, вялая, лишенная фирменной физиологической достоверности прежних работ Цая, превращающаяся в набор глянцевых страниц, путаный набор эффектных эпизодов.

Без чтения синопсиса вплоть до финала не догадаться, что некий не владеющий никакими, кроме родного, языками тайваньский режиссер (играет альтер-эго Цая, само собой, его многолетний актер и любовник Ли Кан Шен) собирается снимать в Лувре не что иное, как «Саломею». В финале мы-таки увидим «Последний танец Саломеи», где за Ирода – Жан-Пьер Лео, укутанный в целлофан и облитый томатной пастой Ли Кан Шен изображает голову Иоанна Крестителя, а Саломею – Летиция Каста, до этого подпевавшая китайским песенкам, с двумя похотливыми девками на подтанцовках.

Всему этому бесчинству предшествуют Фанни Ардан, грустно листающая альбом, посвященный Трюффо, и книжку-мультфильм «400 ударов», дуэт Ли Кан Шена и Жан-Пьера Лео, с маразматическим выражением перечисляющих имена великих режиссеров и играющих с птичкой. А также малоприятная коллатеральная сцена, в которой Ли в кустах целуется с Матье Амальриком (о том, что делают за кадром их руки, лучше не думать).

Грим, снимаемый с лица Касты, срифмовался с первым кадром «особовзглядовского» фильма «Умереть как мужчина» (Morrer Como Um Homem, Бразилия – Франция), где на лицо солдата Зе Марии наносится камуфляж. Именно в нем обнаружилась самая омерзительная картинка, с которой не сравнятся ни пытки, учиненные лунгинским «Царем» (его я пока не видел, о степени натуралистичности сужу по кадрам), ни «кинатаевская» расчлененка – слизь и кровь, сочащиеся из отторгающей имплант груди транссексуала, отца Зе Марии.

Лесная песня

Лес – третий рефрен каннских фильмов. В «Independencia» лес с нарисованным задником напоминает декорации Коровина к «Садко», у Цая он зеркальный и искусственно заснеженный, зато с живым оленем. По населенному призраками лесу блуждают герои скучной «Нимфы» (Nang mai, Таиланд) Пен-Ека Ратанаруанга, уединяется в лесу читающий Целана в оригинале транс-отшельник из «Умереть как мужчина», фильма, балансирующего на грани между латиноамериканским «мылом» и эстетстким трагифарсом.

Лес имеет значение и для «Короля побега» (Le roi de l’évasion, Франция) Алена Гироди, показанного в «Двухнедельнике» (Coup de grâce Оливье Пера). Вдова Мориса Пиала спродюсировала дикую комедию в духе Бертрана Блие о пожилых гомосеках, один из которых увлекается школьницей (весьма востребованная после «Кус-куса и барабульки» Хафсия Херзи), спасенной за 200 евро от банды подростков, и сбегает с ней в лес, как герои ранних снов Шекспира. А потом-таки бросает юницу – в прямом смысле слова, связанной на дороге, мол, кто-нибудь да найдет, чтобы обрести в лесной хижине счастье с похотливыми стариками.

На границе леса живет герой «Каркасов» (Carcasses, Канада) Дени Коте, самого странного, сопротивляющегося интерпретации фильма, размывающего грань между документальным и игровым кино.

Жан-Поль Кольмор играет Жана-Поля Кольмора, самого себя – ветхого чудаковатого старичка, собирателя винтажного автомобильного металлолома: на задворках его дома сотни битых машин, детали которых он продает по сто канадских долларов за штуку: «Я делаю людей счастливыми», говорит Кольмер. Люди смеются над ним, меняющим лохмотья на нафталиновый пиджачок ради вечера танцев и пережевывающим пищу по 20 раз, но он чувствует себя вполне самодостаточным; себя он сделал счастливым в первую очередь.

Спокойное документальное портретирование Кольмера под музыку Малера переходит во что-то совсем другое, когда по соседству селится «маленькая банда» подростков с синдромом Дауна. Один, со сломанной ногой, умирает, его хоронят в лесу, за грудами железа, даунята уходят, Кольмер, чья безмятежная жизнь подверглась такому странному вторжению, остается один, на титрах звучит бодрая музыка эксцентричной монреальской группы Les Georges Leningrad.

Лес темной стеной окружает немецкую протестансткую деревеньку в заслуженно (а не только по причине председательства в жюри Изабель Юппер) награжденной «Пальмой» «Белой ленте» (Das weiße Band, Австрия – Франция – Германия – Италия) Михаэля Ханеке. Каждый черно-белый кадр фильма неописуемо, зловеще красив: оставшись верен излюбленному содержанию, Ханеке, певец заката Европы, тихого, ползучего Апокалипсиса, виртуозно опробовал новую форму – исторической черной сказки о кажущимися невинными детях и нелепых преступлениях.

Кто-то протянул веревку между деревьями и лошадь доктора расшиблась, а всадник на месяц угодил в больницу. Кто-то связал и избил сына барона, а через год ослепил больного ребенка доктора. Благочестие, изъеденное будничной жестокостью, червоточина непонятного происхождения – весь фильм Ханеке фиксирует микро-вспышки насилия, создавая миниатюру вселенского взрыва, запустившего вал Первой мировой.

В давно проданный новым хозяинам родительский лесной дом приезжают парень и девушка из «Рождества» (Navidad, Чили – Франция) Себастьяна Лелио. Они – наполовину друзья, наполовину любовники – ищут коллекцию старых пластинок (если вы владели подобной, то представляете, какая это ни с чем не сравнимая роскошь), а находят упавшую в гипогликемический обморок шестнадцатилетнюю беглянку, обидевшуюся на мать, обещавшую после совершеннолетия раскрыть имя отца, но так и не сдержавшую слово.

Самый нежный фильм «Двухнедельника» и всей Каннской программы складывается из старых вещей, тихих разговоров, украденных поцелуев, семейных секретов и лжи, поскуливания бездомного щенка и того, из чего монтируется ежегодная заставка Quinzaine – человеческих взглядов под грустную музыку.

Дорогой дневник

Утро понедельника начинается с интересной находки: в рекламе украинского фильма с Александром Адабашьяном «Once I Will Not Sleep» фигурирует оператор Volodymyr Huyevskiy. Заканчивается день фильмом «Даниэль и Анна», оператора которого зовут Chui. Не совсем то, но все равно, смешно.

Братья и сестры

…а в мой первый каннский день в «Двухнедельнике» были еще «Несчастливцевы» (La Merditude des choses; De helaasheid der dingen, Бельгия) Феликса ван Грёнингена – пивной семейный эпос. Здесь, как и у Корнелиу Порумбойю, есть эпизоды, когда слова заполняют экран целиком, только это не слова полицейского отчета, а ностальгическая проза о семье чудаков. Кинороман, в котором традиционная драматургическая структура перекрывается чисто фламандской рубенсовской витальностью – почти хипповая семейка брутальных братьев Штроббе очень заразительно пьет пиво ведрами, рыгает, пускает слюни и писает так, что заборы трясутся.

Следующий молодой фильм «Двухнедельника» – «Восточные пьесы» (Eastern Plays, Болгария – Швеция) Камина Калева – опять рифма, на этот раз с «Матерью» Бонга Джун Хо: здесь болгарский художник дарит турецкой девушке музыкальный шарик – почти как корейский дурачок, собиравшийся соблазнять девчонок мячиками для гольфа. А районы-кварталы Софии рифмуются с румынскими многоэтажками: убожество восточноевропейских квартир оказывается также фотогенично, как горы строительного песка или ночные улицы, вдоль которых, ненадолго забыв о сюжете, проезжает болгарская камера.

Шикарный (на моей памяти такую же продолжительную овацию публика устраивала только Кристофу Оноре за «Парижскую историю») дебют Риада Саттуфа «Красивые яйца» (Les beaux gosses; англоязычное название целомудреннее – всего лишь French Kissers, Франция) – почти «SuperПерцы», с дрочевом в носок, маниакально-депрессивным учителем биологии (сигающем, в конце концов, с крыши), Ирен Жакоб в камео горячей мамочки и Валерией Голино в еще более зажигательном камео порнозвезды.

Впрочем, как и в «SuperПерцах», кроме комического угара в фильме Саттуфа есть элегантная грусть, емко выраженная пенсионером, встретившимся мне сегодня на Малой Бронной: «Послушай, 18 лет нам никто не вернет», заметил он своей спутнице-ровеснице. Да, и нам тоже.

«Политехнический» (Polytechnique, Канада) Дени Вильнева – черно-белый фильм о резне, устроенной студентом-женоненавистником в политехническом колледже, основан на реальном случае 1989 года. Эту талантливую черно-белую ленту, в которой снег падает в ритм с каплями каши завтракающего убийцы, портит финал: Вильнев, пытающийся зафиксировать неумолимую энтропию, далек от моралистики – оттого возникающий на титрах список жертв, памяти которым все это и посвящается, выглядит несуразно.

Как и финальный публицистический титр фильма «Даниэль и Анна» (Daniel y Ana, Мексика). Там анонимные злодеи похищают брата и сестру, под дулом пистолета заставляют их заняться сексом перед камерой и исчезают, оставляя Даниэля и Анну переживать шок наедине со всеми зрителями. Но болезненный психологизм смазывает сообщение, что, дескать, главная проблема, затронутая в фильме, – процветающая в Мексике подпольная порноиндустрия.

Уютный взгляд на семью – в экспериментальной ленте смешной маленькой девушки Джа Йинь Лью «Oxhyde II» (Китай). Я помню, как лет в семь меня одурачил старший двоюродный брат, позвонивший в кинотеатр «Октябрь» (не московский, лискинский) и заявивший, что с сегодняшнего дня там идет кинокомедия «Как варили борщ». «Нет такого фильма, – запыхтел я, – не может быть».

Его, действительно, не было – до появления Джа Йинь. Два с лишним часа она снимает на видео как ее семья (папа, мама и она сама) готовит пельмени. Вы, возможно, не поверите, но это жутко увлекательное зрелище, опыт сопричастности посторонним до начала просмотра и ставшим практически родными после его окончания людям. Очень хочется посмотреть (только непонятно где и как) дебют Джа Йинь, «Oxhyde I» 2005 года. Девушка обещает, что снимет много сиквелов – «Oxhyde III», «IV», «V»; надеюсь, сменивший Оливье Пера Фредерик Бойер пригласит их в Канн.

Безумие

«Vincere» (Италия) – фильм-опера о молодом Муссолини и его тайной жене Иде, экзальтированный, одышливый, с приличной дозой фирменного секса по Марко Беллоккио – угрюмого, обстоятельного, белки начинающего диктатора блестят в темноте. Выход привествующего начало Первой мировой Бенито голым на балкон – точь-в-точь «Девушка и революционер», спектакль Владимира Агеева про молодых Сталина и Надежду Аллилуеву. Правда, во второй части Муссоллини появляется только в кинохронике, остальное время посвящено истязаниям заточенной в психушку Иды.

В фильме-победителе секции «Особый взгляд» «Клыки» (Kynodontas, Греция) Гиоргоса Лантимоса безумие глобальнее, хоть и ограничено живой изгородью, за которой живет семья обеспеченного промышленника. Уже взрослые дети – две сестры и брат – ни разу не переступали порог родного дома. Они уверены, что телефоном называется солонка, а большой мир полон котов-людоедов, растерзавших второго, сбежавшего-таки от чокнутых родителей брата, которому оставшиеся в добровольном заточении родственнички кидали через изгородь – кто печенье, кто камни.

Жюри Un Certain Regard возглавлял Паоло Соррентино, итальянец с не самым здоровым чувством юмора («Последствия любви», «Друг семьи», «Il divo»). У грека оно похожее – чтобы сынишка не мучился от воздержания, папа регулярно привозит ему сотрудницу службы охраны. Но этой городской обычного секса мало, и девушка привлекает одну из сестер. Та соглашается лизать только за подарки и, в итоге, разводит гостью на запретные видеокассеты (с «Бешеным быком» и еще чем-то про зомби). Прознав о случившемся, разгневанный папа дает наемной секс-служанке расчет – разбив о голову видеомагнитофон. Да, а сыну теперь дозволяется трахаться с одной из сестер, на выбор. Но это еще не самый цимес: кодой становится момент (зал повизгивает от ужаса и отвращения), когда самая смелая из сестричек выбивает себе гантелей зубы (согласно семейной легенде, дети будут готовы покинуть дом после того, как у них выпадут клыки) и с довольной улыбкой прячется в багажнике машины, выезжающей в мир котов-людоедов.

Я слышал рассказ про то, как владелица сданной моим московским коллегам квартиры, ухитрившаяся из всего каннского многообразия посмотреть именно греческую картину, на чем свет стоит костерила фестиваль – вот, мол, раньше нам здесь такого дерьма не показывали. Ну да люди склонны все преувеличивать – вот и Гаспара Ноэ одна приятельница назвала «больной мразью», и за что, спрашивается?

Я очень ждал (а уж после «мрази» аж дрожал от нетерпения) фильм «Enter The Void» (Франция – Япония), 163-минутную галлюцинаторную мелодраму Ноэ, не снимавшего полнометражных лент после «Необратимости». Но причудливый фильм (добрую треть картины, вдохновленной тибетской Книгой мертвых и психоделическим трипом из «Космической одиссеи» Кубрика, составляют кислотные ромбики-кружочки-квадратики и прочие наркотические видения) оказывается слишком банален по мысли, слишком сентиментален для радикальной визуальной формы.

Enter – это токийский shot bar, напротив которого живет Оскар и его сестра (раскомплексованная Пас де ла Уэрта, готовая заниматься сексом в реале, без имитации), The Void – ночной клуб, в сортире которого полицейскач пуля находит Оскара: малолетний подельник Виктор сдал товарища за то, что тот пялил его маму. Все дальнейшее, включая кадры из прошлого (назойливые воспоминания о детстве, гибели родителей в автокатастрофе и кровном пакте с сестрой «я не оставлю тебя никогда-никогда, даже после смерти»), мы видим, типа, глазами призрака, перемещающегося по световым лучам.

В финале (сейчас буду нещадно спойлерить) призрак минут 30 торчит в Love Hotel’е, мучительно выбирая, в чью сперму бы ему переселиться. Па-бам, эврика – конечно же, в сперму лучшего друга, трахающегося с сестрой (переселению и хэппи-энду предшествует вид на хуй со стороны влагалища).

Лучшим фильмом о безумии оказался «двухнедельниковый» «Here» (Сингапур – Канада) Хо Цзу Ньена, размывающий грань между игровым и неигровым кино еще азартнее Дени Коте.

Пролог – слепой экран, звук уличного движения и дорожных работ на непроглядном черном фоне. Затем мы будем вместе с героем рассматривать трещину на стене, потом его жена включит телевизор, прервав медитативные размышления, и будет немедленно задушена. После чего доставленный в психушку убийца примет обет молчания.

Я до конца был уверен, что психушка – настоящая, люди – настоящие: появление каждого нового персонажа предваряет кадр с казенной бумагой, документом, в котором человек дает согласие на участие в фильме. Нет, все актеры, и пациенты, и доктора, использующие так называемую «кинотерапию»: съемки больных на видео с последующими коллективными просмотрами. Многие здесь слышат и видят призраков – в лучшей сцене пациенты, разбившись на пары, сидят на зеленом пригорке, обсуждают грядущую «чайную вечеринку», один, оставшийся без пары, танцует дикие танцы, а на заднем плане поднимается ветер – не призраки ли идут?

В отличие от Беллоккио, битый час живописующего ужасы психушки взглядом стороннего наблюдателя, здесь безумие – живое, прочувствованное изнутри, поданное с любовью, а не любопытством. Один из пациентов изобрел формулу жизни – «amor fati», что расшифровывается как «love and fate»; красиво, черт побери.

Ну а лучшим фильмом феста (Тарантино, вы понимаете, вне конкуренции) я бы выбрал внеконкурсную картину, по-честному документальный эпос «Жалобщики» (Petition – The court of the complainants; Китай – Франция). Чжао Лянг снимал его с 1996 года, запечатлев в итоге целый параллельный мир людей, приезжающих в Пекин с жалобами на притеснения и тратящих годы на то, чтобы добиться справедливости. Вышел почти хоррор об инопланетянах в своей стране, третируемых властями и презираемых согражданами жителях гетто, ютящихся под мостами и насмерть забиваемых палачами-добровольцами (английские субтитры именовали этот человеческий подвид retrievers; собаки, иначе не назовешь). Это вот очень круто, по-моему, когда режиссер погружается в чудрвищную среду, ухитряясь углядеть во мраке и кошмаре love and fate.

Был еще в «Особом взгляде» отличный альманах «Легенды золотого века» (Amintiri din epoca de aur, Румыния), придуманный каннским лауреатом 2007 года Кристианом Мунджу; подозреваю, в основной конкурс его не взяли, чтобы не перебежал дорогу Ханеке.

Пять новелл о социалистическом прошлом, которое румыны научились снимать, как никто другой: в первой деревенская верхушка и двое заезжих функционеров попадают на адскую на карусель, во второй партийный фотограф совершает ошибку, почище той, что страшила наборщицу из «Зеркала» Тарковского – пририсовывает к портрету Чаушеску шляпу, не заметив, что настоящую, снятую перед Жискаром Д’Эстеном, диктатор держит в руке, в третьей спекулируют куриными яйцами, в четвертой взрывают свинью, в пятой социалистические Бонни и Клайд мошеннически выманивают у народа пустые бутылки. По прошествии лет анекдоты 1980-х звучат горько.

А вот с восторженно принятым и публикой, и жюри «Пророком» (Un prophète, Франция) Жака Одиара у меня отношения не сложились. Капитальный криминальный роман и роман воспитания под одной обложкой, гангстерская драма неоправданной продолжительности отличается от уймы амеркианских аналогов налетом сюра (главный герой, араб Малик, угодивший в тюрьму юнцом и вынужденный пойти в услужение к корсиканскому авторитету, годами болтает с призраком первой жертвы, соплеменником-гомосексуалистом, выпускающим дым через перерезанное горло) и абсолютной безликостью протагониста.

Малик – араб без свойств, один из населяющих все фильмы Одиара мелких, зависимых, анемичных типов, привязывающихся к зрелым крутанам. Ну да эта тема была сполна отработана уже в одиаровском дебюте «Смотри, как падают люди», к которому, по большому счету, он ничего не добавил.

Узел

Все мотивы сошлись в последнем каннском фильме – «Мести» (Vengeance, Гонконг – Франция) Джонни То, прозвучавшим в унисон с самым первым фильмом, «Матерью». Как и Бонг, То дарит герою забвение – только не с помощью иглоукалывания, а старой пулей в голове. Эта амнезия наступает медленно, но верно, для чего гангстер-ресторатор (отличная, кстати, работа Джонни Холидея) подписывает фотографии – чтобы не забыть о необходимости отомстить за убийство семьи дочери, пока не забыто значение самого слова «месть». Имя злодея «Джордж Фунг» начертано на рукоятке пистолета, а опознать его помогут почтовые марки, которыми Фунга обклеивает детвора – отпрыски трех погибших китайских наемников, успевших стать Холидею друзьями.

В идеальном pulp fiction То тоже возникает лес – место схватки с убийцами, под луной, выплывающей из-за облаков. А гигантские кубы из спрессованной макулатуры, за которыми прячется расстрельная команда Фунга, напоминают оживший Бирнамский лес из «Макбета». И по-прежнему герои То – отменного трагикомического режиссера – любят вкусно пожрать: в доме дочери Холидей не спешить смыть кровь со стен, а инспектирует холодильник. А приехавшие в лес на пкиник убийцы отправляют благородным преследователям барбекю.

«Я не приму их еду», заявляет Холидей.