В венецианской программе (и в 2008-м, и в 2009-м) качество фильмов доминирует над концепциями, но одна, кажется, выстраивается: кино, больше похожее на то, что называется contemporary art – и традиционное кино с опорой на повествовательный фундамент, не подходящее для non stop проекций в музейных пространствах. Что-то вроде дуэта «неоакадемизм» – «неоварварство», популярного в искусствоведческих диалогах начала 1990-х, только на новом этапе – не оппозиция, а дихотомия (да и какое в расслабленной Венеции может быть соперничество? только мирное сосуществование). (Вспомнил, что единственный фильм, который еще в Советском Союзе прокатывали без разбивки на сеансы, с утра до вечера, по кольцу – ревю «Как стать звездой», где впервые прозвучала побудка одесских «Масок» «Поутру надев трусы, не забудьте про часы»).
Остров Лидо – оазис современного искусства, площадка выставки Open 12: экспозиция Voices III, расположившаяся напротив «Эксцельсиора», пользуется стабильным вниманием фестивальной публики. В отличие от некоторых фильмов – «Woman on Fire Looks for Water» я смотрел в зале Вольпи, где, кроме меня, был еще один зритель и всё (я вообще думал, что залы здесь полными никогда не бывают, но нет, на «Неаполь! Неаполь! Неаполь!» аншлаг случился, припозднившемуся мне места не хватило).
И мой личный фестиваль начинается не с «нормальных» фильмов, а с арт-работ: снятая в Эфиопии четырехминутная «Богема» (La bohème, Великобритания, 2009) Вернера Херцога – серия портретов африканцев под арию из оперы Пуччини.
«Смерть Пенфея» (The Death of Pentheus, США, 2009) Филипа Хааса – уложившаяся в 20 минут видеоверсия полиэкранной инсталляции, античный миф, изложенный языком сатирических (в смысле, исполненных сатирами) танцев (это первая часть размашистого визуального проекта Хааса, которому посвящен буклет с красивым предисловием Антонии Байетт, чьих «Ангелов и насекомых» Хаас, будучи еще просто кинорежиссером, а не видеоартистом, экранизировал).
«Переезд» (Mudanza, Испания, 2009) – двадцатиминутная хроника выселения Музея Лорки в Гранаде, сделанная Пере Портабеллой (патриарх европейского авангарда возглавлял жюри «Горизонтов») по заказу Ханса-Ульриха Обриста (одного из кураторов прошлой Московской Биеннале).
Эхо Лорки слышно в ориентирующихся на классические европейские источники «Захороненных тайнах» (Dohawa; Buried Secrets; Anonymes; Франция – Тунис, 2009) Раджи Амари. Это отчасти «Дом Бернарды Альбы», отчасти – готическая история: скрипучий дом-тюрьма, в заброшенном крыле которого живут люди-призраки – с завистью и ненавистью подглядывающие за жизнью хозяев слуги, деспотичная мать и две духовно искалеченные дочери. Блаженную младшую, которой режиссер уготовила бунт, кровавый и бессмысленный, играет Афсия Эрзи – у нее (как у Элины Лоуэнсон) пока, кажется, нет ни одного неинтересного фильма.
Здесь реалистическая история снята камерой Ренато Берта как пленительная и жуткая сказка. В Венеции вообще все фильмы арти, во всех доминирует фантазийное, мельесовское начало.
Даже в социальных или снятых без намека на спецэффекты, ручной цифровой камерой. Марсело Гомеш и Карим Айнуз (чей предыдущий фильм «Кино, аспирин и стервятники» я без особого вдохновения смотрел в каннском «Особом взгляде» 2005 года) привезли в «Горизонты» идеальный роуд-муви «Я путешествую потому что мне надо, и возвращаюсь, потому что люблю тебя» (Viajo porque preciso, volto porque te amo, Бразилия, 2009) – о геологе, следующем по пути будущего канала, и увлеченного не столько сбором профессиональной информации, сколько поиском цветов для своей (уже бывшей) подруги Блонди. Ни ее, ни рассказчика мы не увидим – вся картина, состоящая из безлюдных пейзажей и редких случайных встреч, снята глазами заглавного героя. И это очень правильный взгляд.
Обломы – разве что в секции «Неделя критики». Тут и итальянский дебют «Доброе утро, Аман» (Good Morning, Aman) про дружбу сенегальского мальчишки с затворником-психопатом, и российский дебют «Какраки», про позднюю любовь, долбанувшую продажного чиновника, и иранский дебют «Тегран» (Tehroun – искаженное название Тегерана на трущобном арго) про здорового взрослого мужика, просящего подаяние с взятым «напрокат» у мелкого бандита грудным ребенком на руках, и не дебют, но тоже не старым еще человеком снятое «Рациональное решение» (Det enda rationella), рассчитанная на домохозяек скандинавская мелодрама про адьюльтер в кругу друзей – удивляют несвежестью взгляда.
И клиническим отсутствием драйва – который переливается через край из фильмов других программ: звенящего металлом конкурсного «Тецуо, Человека-пули» (Tetsuo, the Bullet Man, Япония, 2009) – тоже своего рода видеоарта, где невнятно проговоренный сюжет не имеет почти никакого значения.
Как неважна причина превращения людей в чудовищ во французском зомби-флике «Орда» (La Horde, 2009) – инсталляции кровавой, чаще смешной, но в одном эпизоде реально шокирующей – когда озверевшие копы пытают и готовятся изнасиловать обездвиженную девушку-зомби.
Драйв – синоним комедии Фатиха Акина «Soul Kitchen» (Германия, 2009), лучшего в мире рассказчика задушевных историй, подкупающего домашней интонацией. Это фильм-концерт (сам Акин сравнивает его с идеальным ди-джей-сетом), приготовленный из проверенных ингредиентов – главную роль, грека-ресторатора, сыграл Адам Бусдукос, одноклассник Акина, действительно владевший рестораном. А брата главного героя – Мориц Бляйбтрой, переигравший все “кавказские национальности”.
Представить себе человека, которому бы Акин не понравился, у меня не получается – это должен быть совсем черствый выродок (масаракш), и среди моих знакомых такого отребья нет (как не нашлось его и в жюри, отдавшем «Soul Kitchen» специальный приз). Зато легко понимаю, почему никому не нравится «Преследование» (Persécution, Франция, 2009).
Патрис Шеро снял очень странную картину, которую я сам смотрел чуть ли не до середины с недоумением: о чем это вообще? Есть страноватый малый, герой Ромена Дюри, который за бесценок ремонтирует квартиры друзей – и на время ремонта в этих домах и живет. Еще он ходит в богадельню – ухаживать за стариками, встречается время от времени с еще более странным и неприкаянным другом. У него есть девушка – Шарлотта Генсбур – которая не хочет жить вместе, и вообще ведет обособленное существование. Да, преследователем выступает бомжового вида безвредный маньяк Жан-Юга Англада, влюбившийся в Дюри и буквально не дающий ему прохода. Плюс ко всему изъясняются все эти парижские чудаки высокопарным театральным слогом.
Отношение к фильму, мне напомнившему странные, рассчитанные на иррациональное постижение пьесы Кольтеса (которого Шеро бесподобно ставил в театре), зависит исключительно от совпадения нервной организации реципиента (то бишь, зрителя) и донора (режиссера). Шеро обходится без четкой фабулы и наносит гомеопатические удары, которые в какой-то момент ввели меня в абсолютный душевный раздрай.
«Несчастный случай» (Yi ngoi, Китай – Гонконг, 2009) – детектив об убийцах, имитирующих несчстные случаи и забывших, что такие правда бывают. Сам же фильм – имитация Джонни То, лишенная легкости оригинала.
Нет легкости и в конкурсной картине Херцога «Мой сын, мой сын, что же ты наделал?» (My Son, My Son, What Have Ye Done? США, 2009), отчасти инсталляции, отчасти самопародийной игре в микс своего стиля и стиля продюсировавшего картину Дэвида Линча: карлик в смокинге в заснеженном лесу или трио Грейс Забриски, Хлои Севиньи и Майкла Шэннона, застывающих немыми скульптурами за поеданием желе.
Важную роль играют страусы с фермы эксцентричного дядюшки Брэда Дурифа и пара фламинго. Удо Кир играет режиссера, который ставит «Орестею», подтолкнувшую героя Шэннона к убийству матери – все это, конечно, ближе к фантазиям Филипа Хааса, чем к традиционному фильму.
Как обычно и бывает на фестиалях, возникают занятные рифмы: у Херцога сын убивает мать, а в последовавшем за ним фильме итальянца Гуаданьино с вычурным названием «Я любовь» (Io sono l’amore, 2009) – мать сына, правда, случайно – толкнула щенка, а он ударился головой о край бассейна. Курьезный фильм – дамский любовный роман, стилизованный под семейную драму а ля Висконти – боги давно сгинули, у Гуаданьино династия владеет миланской швейной фабрикой, героиня Тильды Свинтон не говорит по-английски, зато – с акцентом, но правильно – болтает по-русски, готовит уху и видит сны о России. Экзальтация на ровном месте, финал – за гранью фола, уже после начала финальных титров сбежавшая от семьи после нелепой гибели сына Тильда милуется в гроте с сыниным дружком, итальянцы кричат «бу».
Hо это они делают на всех своих фильмах, включая «День рождения Давида» (Il compleanno, 2009), пафосную гей-драму, совсем вульгарный извод барочности Висконти под музыку Вагнера.
Кроме, разве что, «Двойного часа» (La doppia ora, 2009) с Ксенией Раппопорт. Ее они обожают – потому что фильм-то очень слабенький, но заканчивается таким туманным и проникновенным взглядом петербургской красавицы, что вместо «бу» итальянцы хлопают.
Жаль, что хлопают и дорогостоящей пошлятине Жако ван Дормеля «Mr. Nobody»; не буду про нее ничего писать.
Ширин Нешат (ее для меня первым открыл, как ни странно, Наум Клейман, показывавший когда-то в Музее кино кафкианский фильм «К» и страстно рассказывавший про удивительную иранскую пару, режиссера «К» Шоджу Азари и его жену-художницу Ширин Нешат) формально дебютировала в игровом кино, хотя «Женщины без мужчин» (Zanan-e bedun-e mardan, Франция – Германия, 2009) – историческая сказка о волшебном саде, раскинувшемся за городской чертой Тегерана и ставшем приютом для отверженных социумом беглянок – чистая видеоинсталляция.
Это почти «Джонни Д.», цифровая галлюцинация, серия ретро-образов – жутко красивых, даже если жутких (похожая на узницу концлагеря проститутка, сбежавшая из борделя, стирает кожу в кровь). Здесь образы составляют эпический каталог национальных особенностей: иранская гражданская междоусобица, иранские женщины на призрачных правах, иранская кухня. Но вся аутентичность – экспортного толка: в интернациональной команде продюсеров есть украинец, но нет иранцев, саундтрек написал верный соавтор Нешат, японец Рюичи Сакамото, а ту самую проститутку-скелета сыграла венгерка Орши Тот, муза Корнеля Мундруцо.
А вот другая видеохудожница, дебютировавшая в игровом кино, Пипилотти Рист, напротив, сделала полноценный фильм. «Пепперминта» (Pepperminta, Австрия – Швейцария, 2009) – посвящение «Маргариткам» Веры Хитиловой (для того, чтобы определить источник вдохновения, необязательно дожидаться финальных титров, выражающих Хитиловой благодарность).
Рыжая фантазерка и хулиганка Пепперминта собирает свою менструальную кровь в кубок, ее живительные глотки взбадривают толстого маменькиного сынка и фрустрированную служащую оранжереи – и вот Пепперминта и ее асоциальные друзья раскрашивают мир по-своему, гипнотизируя «приличных» людей коктейлями из цветов (в смысле цветов радуги, а не тех, что растут в оранжереях). Банда Перечной мяты разрастается и шествует по обуржуазившейся планете во славу анархии.
Даниэла Томас, долго работавшая с Вальтером Саллешем, тоже не удержалась от восточноевропейских влияний – в своем «Солнечном ударе» (Insolação , Бразилия, 2009) она цитирует «Любовный фильм» Иштвана Сабо; эта многофигурная композиция, в центре которой – старик с полубезумными лекциями о смысле жизни, тоже претендует на эпичность. Но Томас – не Сабо, хотя и снимает очень обаятельно.
Интересные влияния и в китайском документальном фильме «Жил-был пролетарий» (Once Upon a Time Proletarian, Китай, 2009), сборнике из 12 микроисторий очень красиво снятых на видео – исключительно за счет доверия к реальности – пыли на обезвоженном кукурузном поле с линией электропередач или каплями воды на стекле машины, которую чистит подрабатывающий на столичной автомойке деревенский парень (говорит, что в Пекине снобы, на таких, как он, глядят свысока). Режиссер Цзяолю Гуо (ее тонкую поствендерсовскую кинорефлексию «Как улов сегодня?» два года назад показывали на ММКФ) посвятила ироничную сказку о современном Китае Крису Маркеру и Сэлинджеру, а на титрах пустила гимн СССР в исполнении Поля Робсона, перебиваемый китайским роком.
Клер Дени как раз неоригинальна – в «Белом материале» (White Material, Франция, 2009), драме о бессмысленном стоицизме белой Изабель Юппер в черной бунтарской Африке, Дени собрала все африканские клише – дети-убийцы (им – маленьким раскалам – и посвящен фильм), лошади шоколадного цвета, партизанское радио, кофейные плантации, плачущая Юппер, одичавший Дювошель. Скорее разочаровывает, но и пленяет гипнотическим ритмом тоже.
Как пленяет и нежный малайзийский фильм «Woman on Fire Looks for Water» (2009), пронизанный солнцем и плещущийся мутными глинистыми водами реки, на дне которой местный предприниматель разводит ракушек. Это чистой воды киностудия им. Горького, но очень достоверная, а этого пункта недостает большинству фильмов «про детей и юношество».
Сын рыбака, готовящегося к смерти и обходящего с визитами родных (еще одна случайная фестивальная рифма – с американским роуд-муви «Barking Water»), торгует лягушками (выращивать их самостоятельно не выходит – дохнут) и тщетно навязывает руку и сердце девушке – любовь любовью, но деньги ей тоже нужны. Парень выручает угодившую в воду тетку, та приходит с визитом благодарности и приводит мужа (того самого ракушечного предпринимателя) и не очень красивую дочь – в расчете на брак с юношей-«лягушатником». И вот он уже ловит ракушки вместе с другой девочкой и сомневается в своей первой любви. И это все дико трогательно и понятно, несмотря на всю экзотику в виде лягушек и ракушек.
Лирична картина вьетнамца Чуйена Буй Тхака «По течению» (Сhoi voi, 2009) – не зря в ее титрах есть благодарность Трану Ан Хуну – режиссеру «Аромата зеленой папайи» и «Велорикши», побеждавшему в Венеции 1995 года.
Лирично «Café noir» (Республика Корея, 2009), режиссер Джун Сун Ил – кинокритик, смотришь его фантазию по мотивам «Страданий юного Вертера» и достоевских «Белых ночей» и сам страдаешь: с одной стороны, почти идеальный фильм: и метраж как мы любим, 3 часа 19 минут, и подзаголовок что надо – «фундаментальные работы по литературе для культурного образования мальчиков и девочек», и вступительные титры идут через час сорок после начала, и структурируют историю учителя и девушек на его пути эстетские эпистолярные заставки. Наконец, есть шикарный танцевальный экспромт под арабский попс (а танцы в кино – это самое то, даже в бездарном «Геймере» танец злодея под «I got you under my skin» спасает ситуацию).
Но в целом все как-то мелковато и вторично; типичное кино кинокритика, я бы, наверное, что-то такое снял; от этой мыслишки и страдал.
«Между двух миров» (Ahasin wetei, Шри-Ланка, 2009) – другое дело: сказка о принце в изгнании с визуально сильными сюрреалистическими кадрами – мертвыми мониторами на улицах или невидимыми убийцами, разрезающими тьму фарами мотоциклов. Времена перемешиваются – средневековый принц блуждает по сегодняшней стране, охваченной бунтами клерков.
Глобальной катастрофе – землетрясению – посвящен и победивший в документальной секции «Горизонтов» китайский фильм «1428». Честное, благородное, но несколько сбивчивое кино с наивным лейтмотивом в духе советского поэтического кино: деревенский дурачок , проходящий от первого кадра к последнему. Запоминается семья, нашедшая в почти неповрежденном школьном здании вещи младшего сына-очкарика, а самого мальчишку – нет.
Искренность – то, что цепляет в слабоватом режиссерском дебюте Тома Форда «Холостяк» (A Single Man, США – Великобритания, 2009) по роману Кристофера Ишервуда. В первых кадрах Ферт целует мертвого окровавленного мужчину – это так его герой, преподаватель литературы, грезит по своему погибшему любовнику. Форд – глазами Ферта – нагло любуется упругими животами игроков в теннис, и упивается пьяным экзальтированным хохотом рыжей Джулианны Мур, этакого гей-идеала женщины, мамки и подружки. Разнузданная сентиментальная гомосятина, смотреть которую в иные минуты мучительно. Но искренность делает этот фильм беззащитным и не позволяет брезгливо пнуть.
Хотя мне ближе сермяжная искренность снятого на цифру фильма «Рай» (Paraiso, Перу – Франция – Германия, 2009). Негромкий рассказ о школьниках из глухой деревни в горах (в такие забирались герои Варгаса Льосы), гражданская война давно отшумела, но не дает о себе забыть (ударный момент, когда мать главное героини признается девочке, что ее отцы – террористы-насильники), а единственное развлечение – заезжий цирк (этот, говорят, лучше предыдущего – есть две овцы и обезьяна), с ним уедет безработный герой. И близкий аналог этому отъезду – «Маменькины сынки».
«Параисо», как и «Тото» (Totò, Австрия, 2009) – пример рождения кино из ничего, формально – неряшливой съемки на цифровую камеру. «Тото» – чистая загадка: двухчасовое повествование о капельдинере Венской оперы, бродящем по родной Калабрии. Правда, повествованием это черно-белое нечто на стыке документального и игрового кино, назвать нельзя: все правила нарушены, минуте на 15-й кажется, что досмотреть это до конца невозможно, но втягиваешься и к финалу превращаешься в полноправного соучастника долгой чужой жизни.
Моменты чистого необъяснимого кино и история жизни есть во внешне предельно непритязательном документальном фильме Ромуальда Кармакура «Виллалобос» (Villalobos, Германия, 2009), сделанном из пары интервью с ди-джеем Виллалобосом и тройки любительских видеозаписей рейвов. Футуристические кадры, где звуковые структуры рождаются из роботообразной модальной системы, рифмуются с миганием датчиков частот – зелеными и красными – реагирующими у Сокурова на голоса чтецов «Блокадной книги».
Для Сокурова время едино – как и в инсталляции Хо Цзу Ньена «Земля» (Earth, Сингапур, 2009), сконструированной из космической тьмы и неонового света, аудиосоколков, в которых угадываются «Зеркало» и «Дорога». Хо, показавший в Каннском «Двухнедельнике» интригующую картину «Здесь», привез в Венецию то ли Эдем после ядерной бомбардировки, то ли бункер последнего шквала.
Фонограмма с голосом Арсения Тарковского – не единственный русский след. В «Нежных паразитах» (Zarte parasiten, Германия, 2009) молодая бездомная пара ухаживает за пожилыми людьми с умеренной корыстью: в надежде поиметь бесплатный кров. Парализованной старухе, чувствующей себя внутри на 40 лет, немецкие дети ставят «Дуня, люблю твои блины» Петра Лещенко и занимаются любовью на глазах.
Политическое кино – не столько даже Оливер Стоун – романтик-идеалист, сочинивший утопию «South of the Border» (США, 2009) с участием латиноамериканских президентов. В финале они берутся за руки, и Уго Чавес говорит: «Все у нас, Оливер, получится». Политическое кино – победившее в «Горизонтах» «Engkwentro» (Филиппины, 2009). Здесь есть тугой узел бытовых историй (малолетний преступник хочет сбежать с подругой от «Бригад смерти», неофициальных, но якобы субсидируемых правительством карательных отрядов, в то время как его младший брат вступает в банду, предводитель котрой имеет свои виды на подругу беглеца – это если коротко) и социально-политические обобщения.
В дебюте совсем юного филиппинца Пепе Диокно есть стереоскопия, глубина – чего не хватает победителю 66-й венецианской Мостры, фильму «Ливан» (Lebanon, Израиль, 2009) про четыре танкистов без собаки (если не считать за таковую Джамиля, офицера, отдающего по рации приказы экипажу из необстрелянных израильских новобранцев, угодивших в пекло ливанской войны).
Самуэль Маоз – как и режиссер «Вальса с Баширом» – изживает собственные психотравмы: в 1982-м он был тем самым рядовым Шмуликом, смотревшим на мир сквозь танковый прицел. Изживает эффектно – это дико крутой с точки зрения режиссуры фильм. С дико банальным посылом.
Ага, война – кровавый абсурд, убивать – плохо. Все это также интересно, как слезы мертвого осла, одной из жертв конфликта. Я дуумаю так – раз пошел в армию, значит, будь готов иметь дело с кровью и грязью. Лирика «Ливана» тоже в духе дембельских альбомов, с резким запахом казармы: ожидая приказа, танкисты переводят дух, один вспоминает, как умер отец, и училка стала утешать, а у него на училку встал. Воины-интернационалисты плачут.
Тезис «кино снимает смерть за работой» – ненастоящая правда; его опровергают не только саги про взрослеющих вместе с исполнителями Антуана Дуанеля или Гарри Поттера (постареть они не успеют – Трюффо умер раньше своего героя, Поттер воскреснет в буквальном смысле).
