Yes We Cannes
Уехал
Оливье Пер шесть лет был худруком программы «Двухнедельник режиссеров». В первый день своего первого Каннского феста (в 2005-м) я, сломя голову, помчался на «Семь невидимок» Шарунаса Бартаса, включенный в Quinzaine des Réalisateurs. И тогда еще подумал, что, вот, похоже, самая интересная каннская секция. За прошедшие пять лет я в этом мнении укрепился, а Пер, смахивающий на Муми Тролля, умница, киноман, обаятельнейший тип, стал абсолютным кумиром. Даже мой принципиальный и безжалостно критический друг Антон Мазуров не спорит, когда я говорю: «Пер очень крутой!». «Да, – соглашается Антон, – он очень крутой».
И вот Пер оставляет «Двухнедельник» и с 1 сентября вступает в должность арт-директора фестиваля в Локарно (переманили!). Теперь буду больше ходить на конкурсные фильмы, а не пропадать днями напролет в подземном кинотеатре «Двухнедельника» – в мой первый приезд отель, где зал помещается, назывался Noga Hilton, и в 2006-м восстановленную Mala Noche я смотрел еще в «Ноге», потом в фестивальных программках зал стали называть Théâtre Croisette, a в последние года два это место именутеся Palais Stéphanie.
Ну, пале так пале, одним дворцом больше.
Сыновья и любовники
В «Двухнедельнике» самые эмоциональные и фильмы (в отличие от надменных тяжеловесов конкурса и аутичного кино, обычно составляющего большую часть «Особого взгляда»), и зрители – они непосредственнее смеются, могут, выходя из зала, показать собачку в луче проектора, издать вместе с Франкенштейновским монстром из ролика компании Titra Film особый рык («Гр-р-р-р-р!») или зааплодировать истеричному, «оскаровского» накалу монологу – в данном случае, актрисы Анн Дорваль, сыгравшей в дебютном фильме актера Ксавье Долана «Я убил свою мать» (J’ai tué ma mère, Канада).
В одной из сцен главный герой, 16-летний художник Юбер, накрепко связаный с матерью любовью-ненавистью, на пару с бой-френдом устраивает «dripping» a la Джексон Поллок («Джейсон?» – переспрашивает у артистичного сына необразованная мама). Почти в каждом фильме «Двухнедельника» можно встретить такой пример чистого кино, не опирающегося на сюжет и слова, – проход, проезд (то, что когда-то советские прокатчики хотели вырезать из показавшегося им скучным «Парижа, Техаса»), dripping, дзюдо, танец.
С танца начинается мой первый каннский фильм 2009 – включенный в «Оосбый взгляд» псевдо-детектив «Мать» (Mother, Республика Корея) Бонга Джун Хо. Широкоэкранная, подвижная, снятая размашистой камерой лента похожа на вольную экранизацию песни Nautilus Pompilius «Музыка на песке».
Смазливый дурачок – великовозрастный любимый сын – спит с мамой, дружит с крутым парнем, тырит мячики для гольфа, рассчитывая покорить ими какую-нибудь девицу. Мама собирает целебные травы и практикует акупунктуру – без лицензии, как подлинная знахарка, ведающая секретом забвения (точки, способные лишить человека долгой дурной памяти располагаются где-то на внутренней стороне бедра). Бонг (открытый, кстати, «Двухнедельником» и один из авторов идущего сейчас в Москве «Токио!») начинает и заканчивает фильм танцем.
Танец старой матери на поляне, танец старой матери в туристическом автобусе; между ними – почти абсурдистский почти детектив. А жертва, в убийстве которой подозревают дурачка, – почти Лора Палмер, школьница, в «грязном мобильнике» которой собран эротический фотокомопромат на «две футбольные команды». Вплоть до сильного, жестокого и сентиментального финала Бонг выдерживает несерьезную интонацию, заполняет кадр диковатыми второстепенными персонажами – родственница покойной выдворяет пришедшую на похороны мать подозреваемого, не вынимая сигареты изо рта, сумасшедшая бабка разливает драку рисовой водкой, секретарша адвоката – обжоры, пропойцы и сластоюбца – чистит зубы ниткой, а ненужным свидетелем оказывается колоритный бомж-старьевщик (его голову пожилая дама превращает в кровавое месиво гвоздодером, но она забудет, точно забудет об этом, как и я забуду о многих виденных фильмах, даже не прибегая к горьким травам и уколам в тайные точки на внутренней стороне бедра).
Детектив
Жанр-лейтмотив 62-го Канна; детективные элементы поблескивают в доброй половине картин; ироничный, вывернутый наизнанку, лишенный развзязки, ложный, пародийный – в него играют дебютанты и мэтры, Ален Рене, у которого стартером сюжета становится украденный бумажник, и Марко Беллоккио, выстроивший версию тайного брака Бенито Муссоллини и Иды Дальсер, божественный Квентин и не к ночи помянутая Изабель Койше…
В «Особом взгляде» – сатирический провинциальный детектив «Полицейский, имя прилагательное» (Politist, adjectiv, Румыния) Корнелиу Порумбойю, которого братья Дарденны наградили «Золотой камерой» 2006 года за блистательную комедию о революции «Было или не было». Коп из провинции (удивительно органичный Драгош Бучур, премьер прошлогоднего участника Quinzaine, поколенческой драмы «Буги», на которого можно смотреть, не отрываясь, даже когда он просто уплетает суп или играет в идиотский foot tennis) подбирает бычки за тремя подростками – начальству не терпится упечь за решетку старшеклассника, покуривающего травку и, предположительно, повязанного с братом-криминалом. Из бестолковой анекдотичной истории получается очень внятное кино о слежке, совести и толковом словаре.
Детектив в багровых тонах – конкурсный фильм Брилланте Мендозы «Kinatay» (Филиппины); я так понимаю, слово это значит что-то вроде «расчлененки», IMDB предлагает англоязычную версию Butchered, но в фестивальном каталоге название дают без перевода, видимо, французам тоже нравится, как звучит слово в оригинале – «вот я тебе устрою кинатай!». Мендоза – еще один режиссер, дебютировавший в Канне все в том же «Двухнедельнике» (в 2007-м, фильмом «Foster Child»), а через год попавший в конкурс с недооцененным «Сервисом».
«Kinatay» получил приз жюри за режиссуру, и это хорошо: работающий в самых разных форматах филиппинец мастерски создает страшное ночное пространство, в которое проваливается молодой отец, свежеиспеченный муж и студент полицейской академии, отправившийся с коллегами на «задание» – истязание и убийство стриптизерши Мадонны (христианские фантомы мерещатся юному копу даже в неоновых вывесках на выезде из ночной Манилы). В фильме пугающий саундтрек – но у Мендозы и рев мотоцикла звучит также жутко, как и специально созданный wild sound.
История(и) кино
Киномания – еще одна красная дорожка линия Каннских фильмов, что естественно для фестиваля, культитвирующего религиозное отношение к кино.
В «Бесславных ублюдках» (Inglorious Basterds, США) Квентин Тарантино превращает парижский кинотеатр в крематорий для нацистской верхушки. Это, конечно, никакой не римейк «Бесславных ублюдков» Энцо Кастеллари, и никакая не «Большая прогулка» , и даже не вестерн о противостоянии лейтенанта-янки Альдо Райне (комичный Брэд Питт) и полковника-нациста Ганса Ланды (получивший в Канне приз за роль Кристоф Вальц).
Это многословный синефильский манифест, страстное заявление Квентина о том, что единственно возможная и правильная реальность – та, что проецируется с кинопленки, а никакой другой для него просто не существует. Павший от руки любимой немецкий рядовой Цоллер живет в пропагандистском фильме. Вторая Мировая заканчивается в 1944-м. Чудом выживашя еврейка Шушанна крутит в своем кинотеатре «Ворона», старательно отполировав буквы в фамилии «Клузо». Масштаб Тарантино во всем – перевод немецких диалогов делал Том Тыквер, Гитлера играет Мартин Вуттке, выдающийся немецкий актер, отработавший образ фюрера в спектакле «Берлинер Ансамбля» «Карьера Артуро Уи».
Карамельная комедия «Дикие травы» (Les herbes folles, Франция) Алена Рене использует мотивы чуть ли не шепитьковских «Крыльев» (Сабин Азема играет летчицу, переквалифицировавшуюся в стоматологи) и фанфары 20th Century Fox.
Лучшее, что есть в малопримечательном фильме Мии Хансен-Лав («девушки Оливье Ассайяса», всегда добавляет кинокритик Борис Нелепо) «Отец моих детей» (Le père de mes enfants, Франция) – вымышленный режиссер Кови Асимов. Играет его реальный таджикский режиссер Джамшед Усмонов, за творчество же Асимова выдаются кадры из «Дороги» казаха Дарежана Омирбаева. Плюс к этому главный герой, продюсер Грегори, прежде чем покончить с собой из-за финансовых проблем, смотрит «рабочие материалы» фильма «Версаль», год назад тоже участвовавшего в «Особом взгляде».
Еще более тонкие киноманские игры, понятные тем, кто «в теме», ведет филиппинец Райя Мартин. Он пухлый, очкастый, очень говорливый и улыбчивый, в 2008-м взобрался на сцену «Двухнедельника» в шортах, чтобы представить без малого пятичасовой опус «Now Showing». В этом год влез на сцену Зала Дебюсси с бокалом шампанского и в национальной рубахе, чтобы представить «особовзглядовский» фильм «Independencia», произнеся речь во славу родины и кино.
Если честно, рассуждать о фильмах Мартина интереснее, чем смотреть их. «Independencia» – гибрид Птушко и «На последнем берегу», черно-белая фантазия, стилизованная под кино начала ХХ века. Прихватив с собой только веру, мать и сын (ага, опять) бегут в лесную чащу, остаток Эдема, не завоеванного неведомым врагом.
Не зная филиппинской истории, понять от кого и зачем прячутся в чаще герои трудно, надо уточнять у Мартина. Он поминает президента США Уильяма МакКинли, порабощение страны американцами, бегство в горы из городов как род сопротивления оккупантам, и говорит, что фильм рожден из страха перед будущим. Сделан он, тем не менее, бесстрашно – в 75 минут экранного времени спрессовано десятилетие: в лесу сын встречает девушку, хоронит мать, принимает роды – на словах «согрей воды» Мартин имитирует обрыв пленки и вставляет в фильм «хроникальный» сюжет об усатом солдате-захватчике, застрелившем пошедшего от голода на воровство мальчика. В финале гроза разобьет семью, и уже другой мальчишка – повзрослевший сын лесных жителей – улизнет от солдат на склон горы, где его рубашка станет красной – такой же, как нарисованное небо.
Вне конкурса – «Манила» (Manila, Филиппины), совместный проект Мартина и Адольфо Аликса-младшего, дилогия, в которой даже титры идут после первой, «дневной» части, в которой сбежавший из хорошего дома со служанкой Уильям роняет слезы на груди у слепой проститутки. Во второй, «ночной» части преданный как собака телохранитель Филлип (его и Уильяма играет один и тот же актер, филиппинская звезда Пиоло Паскуаль) убивает экс-бойфренда подруги босса и бежит на окраину города, меняя ночной клуб на человеческую помойку.
Двухчастная структура не случайна, «Манила» – посвящение двум этапным для филиппинской кинематографии фильмам – «Manila by Night» Ишмаэля Берналя (современные молодые филиппинцы не совсем безосновательно видят в нем предвестника новой искренности эпохи цифровых камер) и «Ягуару» Лино Брока (его я не видел, но теперь-то непременно разыщу). Между новеллами – чисто киноманское интермеццо, в котором живой филиппинский гений Лав Диас снимает цветной карамельный фильм City of Love.
«Лицо» (Visage, Тайвань – Франция – Италия – Нидерланды) – «Американская ночь» по Цаю Минь Ляну, но не воздушная, как оригинал, а мучительная, вялая, лишенная фирменной физиологической достоверности прежних работ Цая, превращающаяся в набор глянцевых страниц, путаный набор эффектных эпизодов.
Без чтения синопсиса вплоть до финала не догадаться, что некий не владеющий никакими, кроме родного, языками тайваньский режиссер (играет альтер-эго Цая, само собой, его многолетний актер и любовник Ли Кан Шен) собирается снимать в Лувре не что иное, как «Саломею». В финале мы-таки увидим «Последний танец Саломеи», где за Ирода – Жан-Пьер Лео, укутанный в целлофан и облитый томатной пастой Ли Кан Шен изображает голову Иоанна Крестителя, а Саломею – Летиция Каста, до этого подпевавшая китайским песенкам, с двумя похотливыми девками на подтанцовках.
Всему этому бесчинству предшествуют Фанни Ардан, грустно листающая альбом, посвященный Трюффо, и книжку-мультфильм «400 ударов», дуэт Ли Кан Шена и Жан-Пьера Лео, с маразматическим выражением перечисляющих имена великих режиссеров и играющих с птичкой. А также малоприятная коллатеральная сцена, в которой Ли в кустах целуется с Матье Амальриком (о том, что делают за кадром их руки, лучше не думать).
Грим, снимаемый с лица Касты, срифмовался с первым кадром «особовзглядовского» фильма «Умереть как мужчина» (Morrer Como Um Homem, Бразилия – Франция), где на лицо солдата Зе Марии наносится камуфляж. Именно в нем обнаружилась самая омерзительная картинка, с которой не сравнятся ни пытки, учиненные лунгинским «Царем» (его я пока не видел, о степени натуралистичности сужу по кадрам), ни «кинатаевская» расчлененка – слизь и кровь, сочащиеся из отторгающей имплант груди транссексуала, отца Зе Марии.
Лесная песня
Лес – третий рефрен каннских фильмов. В «Independencia» лес с нарисованным задником напоминает декорации Коровина к «Садко», у Цая он зеркальный и искусственно заснеженный, зато с живым оленем. По населенному призраками лесу блуждают герои скучной «Нимфы» (Nang mai, Таиланд) Пен-Ека Ратанаруанга, уединяется в лесу читающий Целана в оригинале транс-отшельник из «Умереть как мужчина», фильма, балансирующего на грани между латиноамериканским «мылом» и эстетстким трагифарсом.
Лес имеет значение и для «Короля побега» (Le roi de l’évasion, Франция) Алена Гироди, показанного в «Двухнедельнике» (Coup de grâce Оливье Пера). Вдова Мориса Пиала спродюсировала дикую комедию в духе Бертрана Блие о пожилых гомосеках, один из которых увлекается школьницей (весьма востребованная после «Кус-куса и барабульки» Хафсия Херзи), спасенной за 200 евро от банды подростков, и сбегает с ней в лес, как герои ранних снов Шекспира. А потом-таки бросает юницу – в прямом смысле слова, связанной на дороге, мол, кто-нибудь да найдет, чтобы обрести в лесной хижине счастье с похотливыми стариками.
На границе леса живет герой «Каркасов» (Carcasses, Канада) Дени Коте, самого странного, сопротивляющегося интерпретации фильма, размывающего грань между документальным и игровым кино.
Жан-Поль Кольмор играет Жана-Поля Кольмора, самого себя – ветхого чудаковатого старичка, собирателя винтажного автомобильного металлолома: на задворках его дома сотни битых машин, детали которых он продает по сто канадских долларов за штуку: «Я делаю людей счастливыми», говорит Кольмер. Люди смеются над ним, меняющим лохмотья на нафталиновый пиджачок ради вечера танцев и пережевывающим пищу по 20 раз, но он чувствует себя вполне самодостаточным; себя он сделал счастливым в первую очередь.
Спокойное документальное портретирование Кольмера под музыку Малера переходит во что-то совсем другое, когда по соседству селится «маленькая банда» подростков с синдромом Дауна. Один, со сломанной ногой, умирает, его хоронят в лесу, за грудами железа, даунята уходят, Кольмер, чья безмятежная жизнь подверглась такому странному вторжению, остается один, на титрах звучит бодрая музыка эксцентричной монреальской группы Les Georges Leningrad.
Лес темной стеной окружает немецкую протестансткую деревеньку в заслуженно (а не только по причине председательства в жюри Изабель Юппер) награжденной «Пальмой» «Белой ленте» (Das weiße Band, Австрия – Франция – Германия – Италия) Михаэля Ханеке. Каждый черно-белый кадр фильма неописуемо, зловеще красив: оставшись верен излюбленному содержанию, Ханеке, певец заката Европы, тихого, ползучего Апокалипсиса, виртуозно опробовал новую форму – исторической черной сказки о кажущимися невинными детях и нелепых преступлениях.
Кто-то протянул веревку между деревьями и лошадь доктора расшиблась, а всадник на месяц угодил в больницу. Кто-то связал и избил сына барона, а через год ослепил больного ребенка доктора. Благочестие, изъеденное будничной жестокостью, червоточина непонятного происхождения – весь фильм Ханеке фиксирует микро-вспышки насилия, создавая миниатюру вселенского взрыва, запустившего вал Первой мировой.
В давно проданный новым хозяинам родительский лесной дом приезжают парень и девушка из «Рождества» (Navidad, Чили – Франция) Себастьяна Лелио. Они – наполовину друзья, наполовину любовники – ищут коллекцию старых пластинок (если вы владели подобной, то представляете, какая это ни с чем не сравнимая роскошь), а находят упавшую в гипогликемический обморок шестнадцатилетнюю беглянку, обидевшуюся на мать, обещавшую после совершеннолетия раскрыть имя отца, но так и не сдержавшую слово.
Самый нежный фильм «Двухнедельника» и всей Каннской программы складывается из старых вещей, тихих разговоров, украденных поцелуев, семейных секретов и лжи, поскуливания бездомного щенка и того, из чего монтируется ежегодная заставка Quinzaine – человеческих взглядов под грустную музыку.
Дорогой дневник
Утро понедельника начинается с интересной находки: в рекламе украинского фильма с Александром Адабашьяном «Once I Will Not Sleep» фигурирует оператор Volodymyr Huyevskiy. Заканчивается день фильмом «Даниэль и Анна», оператора которого зовут Chui. Не совсем то, но все равно, смешно.
Братья и сестры
…а в мой первый каннский день в «Двухнедельнике» были еще «Несчастливцевы» (La Merditude des choses; De helaasheid der dingen, Бельгия) Феликса ван Грёнингена – пивной семейный эпос. Здесь, как и у Корнелиу Порумбойю, есть эпизоды, когда слова заполняют экран целиком, только это не слова полицейского отчета, а ностальгическая проза о семье чудаков. Кинороман, в котором традиционная драматургическая структура перекрывается чисто фламандской рубенсовской витальностью – почти хипповая семейка брутальных братьев Штроббе очень заразительно пьет пиво ведрами, рыгает, пускает слюни и писает так, что заборы трясутся.
Следующий молодой фильм «Двухнедельника» – «Восточные пьесы» (Eastern Plays, Болгария – Швеция) Камина Калева – опять рифма, на этот раз с «Матерью» Бонга Джун Хо: здесь болгарский художник дарит турецкой девушке музыкальный шарик – почти как корейский дурачок, собиравшийся соблазнять девчонок мячиками для гольфа. А районы-кварталы Софии рифмуются с румынскими многоэтажками: убожество восточноевропейских квартир оказывается также фотогенично, как горы строительного песка или ночные улицы, вдоль которых, ненадолго забыв о сюжете, проезжает болгарская камера.
Шикарный (на моей памяти такую же продолжительную овацию публика устраивала только Кристофу Оноре за «Парижскую историю») дебют Риада Саттуфа «Красивые яйца» (Les beaux gosses; англоязычное название целомудреннее – всего лишь French Kissers, Франция) – почти «SuperПерцы», с дрочевом в носок, маниакально-депрессивным учителем биологии (сигающем, в конце концов, с крыши), Ирен Жакоб в камео горячей мамочки и Валерией Голино в еще более зажигательном камео порнозвезды.
Впрочем, как и в «SuperПерцах», кроме комического угара в фильме Саттуфа есть элегантная грусть, емко выраженная пенсионером, встретившимся мне сегодня на Малой Бронной: «Послушай, 18 лет нам никто не вернет», заметил он своей спутнице-ровеснице. Да, и нам тоже.
«Политехнический» (Polytechnique, Канада) Дени Вильнева – черно-белый фильм о резне, устроенной студентом-женоненавистником в политехническом колледже, основан на реальном случае 1989 года. Эту талантливую черно-белую ленту, в которой снег падает в ритм с каплями каши завтракающего убийцы, портит финал: Вильнев, пытающийся зафиксировать неумолимую энтропию, далек от моралистики – оттого возникающий на титрах список жертв, памяти которым все это и посвящается, выглядит несуразно.
Как и финальный публицистический титр фильма «Даниэль и Анна» (Daniel y Ana, Мексика). Там анонимные злодеи похищают брата и сестру, под дулом пистолета заставляют их заняться сексом перед камерой и исчезают, оставляя Даниэля и Анну переживать шок наедине со всеми зрителями. Но болезненный психологизм смазывает сообщение, что, дескать, главная проблема, затронутая в фильме, – процветающая в Мексике подпольная порноиндустрия.
Уютный взгляд на семью – в экспериментальной ленте смешной маленькой девушки Джа Йинь Лью «Oxhyde II» (Китай). Я помню, как лет в семь меня одурачил старший двоюродный брат, позвонивший в кинотеатр «Октябрь» (не московский, лискинский) и заявивший, что с сегодняшнего дня там идет кинокомедия «Как варили борщ». «Нет такого фильма, – запыхтел я, – не может быть».
Его, действительно, не было – до появления Джа Йинь. Два с лишним часа она снимает на видео как ее семья (папа, мама и она сама) готовит пельмени. Вы, возможно, не поверите, но это жутко увлекательное зрелище, опыт сопричастности посторонним до начала просмотра и ставшим практически родными после его окончания людям. Очень хочется посмотреть (только непонятно где и как) дебют Джа Йинь, «Oxhyde I» 2005 года. Девушка обещает, что снимет много сиквелов – «Oxhyde III», «IV», «V»; надеюсь, сменивший Оливье Пера Фредерик Бойер пригласит их в Канн.
Безумие
«Vincere» (Италия) – фильм-опера о молодом Муссолини и его тайной жене Иде, экзальтированный, одышливый, с приличной дозой фирменного секса по Марко Беллоккио – угрюмого, обстоятельного, белки начинающего диктатора блестят в темноте. Выход привествующего начало Первой мировой Бенито голым на балкон – точь-в-точь «Девушка и революционер», спектакль Владимира Агеева про молодых Сталина и Надежду Аллилуеву. Правда, во второй части Муссоллини появляется только в кинохронике, остальное время посвящено истязаниям заточенной в психушку Иды.
В фильме-победителе секции «Особый взгляд» «Клыки» (Kynodontas, Греция) Гиоргоса Лантимоса безумие глобальнее, хоть и ограничено живой изгородью, за которой живет семья обеспеченного промышленника. Уже взрослые дети – две сестры и брат – ни разу не переступали порог родного дома. Они уверены, что телефоном называется солонка, а большой мир полон котов-людоедов, растерзавших второго, сбежавшего-таки от чокнутых родителей брата, которому оставшиеся в добровольном заточении родственнички кидали через изгородь – кто печенье, кто камни.
Жюри Un Certain Regard возглавлял Паоло Соррентино, итальянец с не самым здоровым чувством юмора («Последствия любви», «Друг семьи», «Il divo»). У грека оно похожее – чтобы сынишка не мучился от воздержания, папа регулярно привозит ему сотрудницу службы охраны. Но этой городской обычного секса мало, и девушка привлекает одну из сестер. Та соглашается лизать только за подарки и, в итоге, разводит гостью на запретные видеокассеты (с «Бешеным быком» и еще чем-то про зомби). Прознав о случившемся, разгневанный папа дает наемной секс-служанке расчет – разбив о голову видеомагнитофон. Да, а сыну теперь дозволяется трахаться с одной из сестер, на выбор. Но это еще не самый цимес: кодой становится момент (зал повизгивает от ужаса и отвращения), когда самая смелая из сестричек выбивает себе гантелей зубы (согласно семейной легенде, дети будут готовы покинуть дом после того, как у них выпадут клыки) и с довольной улыбкой прячется в багажнике машины, выезжающей в мир котов-людоедов.
Я слышал рассказ про то, как владелица сданной моим московским коллегам квартиры, ухитрившаяся из всего каннского многообразия посмотреть именно греческую картину, на чем свет стоит костерила фестиваль – вот, мол, раньше нам здесь такого дерьма не показывали. Ну да люди склонны все преувеличивать – вот и Гаспара Ноэ одна приятельница назвала «больной мразью», и за что, спрашивается?
Я очень ждал (а уж после «мрази» аж дрожал от нетерпения) фильм «Enter The Void» (Франция – Япония), 163-минутную галлюцинаторную мелодраму Ноэ, не снимавшего полнометражных лент после «Необратимости». Но причудливый фильм (добрую треть картины, вдохновленной тибетской Книгой мертвых и психоделическим трипом из «Космической одиссеи» Кубрика, составляют кислотные ромбики-кружочки-квадратики и прочие наркотические видения) оказывается слишком банален по мысли, слишком сентиментален для радикальной визуальной формы.
Enter – это токийский shot bar, напротив которого живет Оскар и его сестра (раскомплексованная Пас де ла Уэрта, готовая заниматься сексом в реале, без имитации), The Void – ночной клуб, в сортире которого полицейскач пуля находит Оскара: малолетний подельник Виктор сдал товарища за то, что тот пялил его маму. Все дальнейшее, включая кадры из прошлого (назойливые воспоминания о детстве, гибели родителей в автокатастрофе и кровном пакте с сестрой «я не оставлю тебя никогда-никогда, даже после смерти»), мы видим, типа, глазами призрака, перемещающегося по световым лучам.
В финале (сейчас буду нещадно спойлерить) призрак минут 30 торчит в Love Hotel’е, мучительно выбирая, в чью сперму бы ему переселиться. Па-бам, эврика – конечно же, в сперму лучшего друга, трахающегося с сестрой (переселению и хэппи-энду предшествует вид на хуй со стороны влагалища).
Лучшим фильмом о безумии оказался «двухнедельниковый» «Here» (Сингапур – Канада) Хо Цзу Ньена, размывающий грань между игровым и неигровым кино еще азартнее Дени Коте.
Пролог – слепой экран, звук уличного движения и дорожных работ на непроглядном черном фоне. Затем мы будем вместе с героем рассматривать трещину на стене, потом его жена включит телевизор, прервав медитативные размышления, и будет немедленно задушена. После чего доставленный в психушку убийца примет обет молчания.
Я до конца был уверен, что психушка – настоящая, люди – настоящие: появление каждого нового персонажа предваряет кадр с казенной бумагой, документом, в котором человек дает согласие на участие в фильме. Нет, все актеры, и пациенты, и доктора, использующие так называемую «кинотерапию»: съемки больных на видео с последующими коллективными просмотрами. Многие здесь слышат и видят призраков – в лучшей сцене пациенты, разбившись на пары, сидят на зеленом пригорке, обсуждают грядущую «чайную вечеринку», один, оставшийся без пары, танцует дикие танцы, а на заднем плане поднимается ветер – не призраки ли идут?
В отличие от Беллоккио, битый час живописующего ужасы психушки взглядом стороннего наблюдателя, здесь безумие – живое, прочувствованное изнутри, поданное с любовью, а не любопытством. Один из пациентов изобрел формулу жизни – «amor fati», что расшифровывается как «love and fate»; красиво, черт побери.
Ну а лучшим фильмом феста (Тарантино, вы понимаете, вне конкуренции) я бы выбрал внеконкурсную картину, по-честному документальный эпос «Жалобщики» (Petition – The court of the complainants; Китай – Франция). Чжао Лянг снимал его с 1996 года, запечатлев в итоге целый параллельный мир людей, приезжающих в Пекин с жалобами на притеснения и тратящих годы на то, чтобы добиться справедливости. Вышел почти хоррор об инопланетянах в своей стране, третируемых властями и презираемых согражданами жителях гетто, ютящихся под мостами и насмерть забиваемых палачами-добровольцами (английские субтитры именовали этот человеческий подвид retrievers; собаки, иначе не назовешь). Это вот очень круто, по-моему, когда режиссер погружается в чудрвищную среду, ухитряясь углядеть во мраке и кошмаре love and fate.
Был еще в «Особом взгляде» отличный альманах «Легенды золотого века» (Amintiri din epoca de aur, Румыния), придуманный каннским лауреатом 2007 года Кристианом Мунджу; подозреваю, в основной конкурс его не взяли, чтобы не перебежал дорогу Ханеке.
Пять новелл о социалистическом прошлом, которое румыны научились снимать, как никто другой: в первой деревенская верхушка и двое заезжих функционеров попадают на адскую на карусель, во второй партийный фотограф совершает ошибку, почище той, что страшила наборщицу из «Зеркала» Тарковского – пририсовывает к портрету Чаушеску шляпу, не заметив, что настоящую, снятую перед Жискаром Д’Эстеном, диктатор держит в руке, в третьей спекулируют куриными яйцами, в четвертой взрывают свинью, в пятой социалистические Бонни и Клайд мошеннически выманивают у народа пустые бутылки. По прошествии лет анекдоты 1980-х звучат горько.
А вот с восторженно принятым и публикой, и жюри «Пророком» (Un prophète, Франция) Жака Одиара у меня отношения не сложились. Капитальный криминальный роман и роман воспитания под одной обложкой, гангстерская драма неоправданной продолжительности отличается от уймы амеркианских аналогов налетом сюра (главный герой, араб Малик, угодивший в тюрьму юнцом и вынужденный пойти в услужение к корсиканскому авторитету, годами болтает с призраком первой жертвы, соплеменником-гомосексуалистом, выпускающим дым через перерезанное горло) и абсолютной безликостью протагониста.
Малик – араб без свойств, один из населяющих все фильмы Одиара мелких, зависимых, анемичных типов, привязывающихся к зрелым крутанам. Ну да эта тема была сполна отработана уже в одиаровском дебюте «Смотри, как падают люди», к которому, по большому счету, он ничего не добавил.
Узел
Все мотивы сошлись в последнем каннском фильме – «Мести» (Vengeance, Гонконг – Франция) Джонни То, прозвучавшим в унисон с самым первым фильмом, «Матерью». Как и Бонг, То дарит герою забвение – только не с помощью иглоукалывания, а старой пулей в голове. Эта амнезия наступает медленно, но верно, для чего гангстер-ресторатор (отличная, кстати, работа Джонни Холидея) подписывает фотографии – чтобы не забыть о необходимости отомстить за убийство семьи дочери, пока не забыто значение самого слова «месть». Имя злодея «Джордж Фунг» начертано на рукоятке пистолета, а опознать его помогут почтовые марки, которыми Фунга обклеивает детвора – отпрыски трех погибших китайских наемников, успевших стать Холидею друзьями.
В идеальном pulp fiction То тоже возникает лес – место схватки с убийцами, под луной, выплывающей из-за облаков. А гигантские кубы из спрессованной макулатуры, за которыми прячется расстрельная команда Фунга, напоминают оживший Бирнамский лес из «Макбета». И по-прежнему герои То – отменного трагикомического режиссера – любят вкусно пожрать: в доме дочери Холидей не спешить смыть кровь со стен, а инспектирует холодильник. А приехавшие в лес на пкиник убийцы отправляют благородным преследователям барбекю.
«Я не приму их еду», заявляет Холидей.
