Темные ночи
Сочи я не очень, но «Кинотавр» все-таки очень правильный фестиваль, живой, толковый, пробуждает похороненный заживо патриотизм. Фест-2009 – с почти концептуальной программой, в конкурсе главным образом – представители «новой серьезности», канувшим вместе с 1990-ми постмодернистским ужимкам – место только в фильме закрытия, «Кошечке» Григория Константинопольского.
И жюри отличное, Сельянов во главе, «Михалыч» – шаман и вообще Человек. Вот, правда, три официальных приза (не считая разделенного с «Кислородом» «Белого слона» от Гильдии кинокритиков) одному «Волчку» – это все же перебор.
В номинации «Лучшая актриса» я бы точно наградил не Яну Троянову, которая органична, витальна, но все же непрофессиональная актриса, а Наталью Негоду, виртуозно сыгравшую трагическую роль в фильме «Бубен, барабан» Алексея Мизгирева.
Дебют Мизгирева, «Кремень», с имитирующими уникальный стиль Александра Миндадзе диалогами и дублирующим фильм Скорсезе «Таксист» финалом, мне «не показался». «Бубен, барабан» – по сути, тоже самое; Мизгирев – очевидный последователь Миндадзе и своего вгиковского мастера Абдрашитова, а из западных аналогий тут налицо «Пианистка» Ханеке. Но во второй картине влияния не кажутся искусственными, здесь не подражание, а духовное родство, сходство мышления. «Бубен, барабан» – сильнодействующий фильм, явно недооцененный при раздаче наград: «Специальное упоминание» звучит почти издевательски; не хочу тут сплетничать, но про непростые отношения Сельянова и Мизгирева знают, кажется, все.
Конкурс «Кинотавра» в этом году – ответ фестивалю «Улыбнись, Россия», этакий «Застрелись, прокатчик». Большая часть фильмов – про то, что случается «однажды в провинции», жестокое, мучительное кино. После «Бубна, барабана» хочется в петлю (это, если кто не понял, комплимент).
Там странная такая история, не очень правдоподобная с бытовой точки зрения (я уже говорил про сходство Мизгирева и Миндадзе, умеющего вплавлять в удушливо-узнаваемый быт парадоксальные метафоры) – на закате 1990-х где-то далеко от Москвы, живет фрустрированная библиотекарша Катя, под покровом ночи приторговывающая в проходящих поездах не курицей-картошкой, а украденными из фонда книгами («Есть «Анжелика», а также «Повести Белкина» и прочая классика из школьной программы). Вот у нее намечается долгая счастливая жизнь с заезжим отставником гипертрофированной честности, не к месту поминающим тайский коктейль. Но ни счастливой, ни долгой жизни женщине не светит, и коктейль этот экзотический, «отпускающий сердце», отольется Кате густой венозной кровью.
При всей внешней простоте «Бубен, барабан» невозможно пересказать – как невозможно пересказать разъедающий реальность сюр фильмов Миндадзе-Абдрашитова. Сравнение – не в обиду; после «Кремня» я посчитал Мизгирева не очень оригинальным эпигоном (хотя въелись же в память навязчивые реплики героя, все эти «Твердость – не тупость», «А ты помогай мне простить себя», вопль «Альметьевск!»), теперь очевидно, что он – автор бескомпромиссный, цельный, упрямо гнущий свою линию.
«Бубен, барабан», «бубен, барабан» – это что-то вроде заклинания, которым Катя делится с отцом-шахтером, живущим в совсем уже глуши, что-то, необходимое для здорового дыхания. Эффект финального кадра – удара в поддых – никакая мантра не убавит; то, как произносит имя сестры ее скаредный братец, из головы не вытравить даже наивно-старомодной «Голубкой» из параллельной программы «Летняя эйфория».
«Застрелись, прокатчик» – даже просветленный меланхолик и фольклорист Хлебников снял вполне безысходную картину «Сумасшедшая помощь». Сцена, в которой обобранный, босой (потому что шпана разула) персонаж Евгения Сытого – эдакий Ванька-дурак, поехавший из белорусской деревни в Москву на заработки, да так до столицы и не добравшийся, – сидит на лавочке, похлебывает невесть как припасенную водочку и блаженно глядит на загорающиеся окна дома напротив – обманчивая идиллия.
Хлебников, сочинитель байки про деревенского простачка, сдружившегося с психическим (предскауземо блистательная работа Сергея Дрейдена, петербургской театральной звезды со слишком тихим для гигантской сцены БДТ голосом), упивается провинциальной экзотикой (вроде магазина «Средний») и отпускает абсурдистские шуточки до поры. В финале доброго ебанашку Дрейдена забьет до смерти еще более долбанутый, но лютый мент (другой петербургский артист Игорь Черневич). Вот и шутки в сторону.
Мучительна и вольная экранизация повести Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом», с которой Сергей Снежкин, на мой вкус, не справился вовсе. Я даже не о профессиональных помарок (вроде заснеженного лобового стекла в проехавшей некоторый путь машине), а о глобальном промахе.
Бабушка из книги Санаева – сложнейший персонаж; в театре «Балтийский дом» ее здорово играет Эра Зиганшина, демонстрирующая, как тонка грань между подлинным безумием и его коварной имитацией, любовью и ненавистью, утонченностью петербургского толка и животной агрессией. У Снежкина Светлана Крючкова играет всего лишь шизоидное животное, на одной надрывной истерической ноте, и жалко в итоге не ее , и не маленького страдальца-героя, а ангелоподобного мальчика-актера Сашу Дробитько, которому достается ни за что, ни про что.
Кстати, имени сценариста в титрах нет – это почти документальное подтверждение провала.
Еще одна провинциальная драма – «Сынок», лучший фильм Ларисы Садиловой, в которой нарочитая безыскусность окончательно кристаллизовалась в авторский стиль; похоже, только так и нужно снимать российскую глубинку – просто, убого, под попсовый пафос группы «Китай». И только у Садиловой получается выстраивать это осмысленное убожество по жанровым канонам Голливуда.
Кроме спрятанных за грубой сермяжной оболочкой тонких драматургических игр в «Сынке» есть еще кое-что очень ценное – актер Виктор Сухоруков. Давным-давно кто-то (возможно, он сам, не помню) назвал Сухорукова русской Джульеттой Мазиной. У Садиловой Виктор Иванович играет отца-одиночку, чье беззаветное обожание вызывает у сына-подростка только брезгливость. Паренек попадет в нелепую криминальную ситуацию, в конце концов все, вроде бы, разрулится, счастливый папаша встретит быстр оповзрослевшего сына у тюремных ворот – и вот улыбка Сухорукова в этом эпизоде вполне сопоставима с улыбкой Мазины-Кабирии.
Теперь – о «Волчке», которого я ждал даже сильнее, чем обещанный сочинским кинорынокм (но в итоге так целиком и не показанный) байопик про «Ласковый май». Сигарев – великий русский драматург, после его «Пластилина», поставленного в ЦДР Кириллом Серебренниковым я стал запойно ходить в театр.
«Волчок», напугавший многих (просочившиеся в зал сочинские бугаи в ужасе матерились), не самая жесткая история Сигарева, даже почти сказка, но бугаев можно понять. Волчок – прозвище девочки, данное ребенку блудной мамашей – блядью, сорвиголовой, подзаборной тварью и живым воплощением свободы. Девочка скрашивает одиночество играми на кладбище, поет мертвецам песни и лопает конфеты с могилки мертвого мальчика – с его молчаливого одобрения.
Мощь Сигарева-драматурга оценили и люди, прежде с его творчеством не знакомые, невозможно не заметить и его фонетическую уникальность, все эти удивительные обороты вроде «а машина пусть езжает тогда даже». Но, как ни банально это прозвучит, когда речь идет о кинодебюте драматурга, «Волчок» – очень театральный фильм, в котором мне не доставало чисто кинематографической пластики, ритма, движения (которое может быть даже в фильмах, где герои по полчаса не сходят с мест).
Здесь каждый безупречно выстроенный кадр похож на театральную декорацию. С другой стороны, эта театральная холодность – не следствие кинонеобразованности Сигарева, а сознательный ход, специально созданная дистанция. Без нее корневая жуть, от которой кровь стынет, была бы физически невыносима.
