То, с чего я 12 мая начал свои заметки про 63-й Каннский фестиваль, 23 мая сформулировал Тим Бертон, поблагодаривший отборщиков за «семейные» фильмы и коллег по жюри – за то, что на 12 дней стали для него настоящей семьей. Семья – сквозная тема всех конкурсных фильмов; в первую очередь о ней, а не о войне, и эпос Михалкова (которому реально повредила незавершенность; у большинства его конкурентов титр «The End» тоже выглядел многоточием, прервавшим рассказ на полуслове, открыв дорогу в бесконечность – ну или пустоту; но титр «Конец первой части» в «Утомленных солнцем» автоматически отсек «Ветвь»), и единственный на жестко реалистическом фоне конкурса призрачный фильм Вирасетакула, хоть немного близкий сказочным фантазиям Бертона. Умельцы-устроители создали идеальные условия для победы «Дядюшки Бунми, коорый помнит свои прошлые жизни» (Loong Boonmee raleuk chat), в который раз доказав, что Каннские ветви, за редчайшими исключениями, достаются именно тем, кто именно сегодня и сейчас находится на пике таланта и оригинальности. Правда, призраки посетили и «семейный» фильм Алехандро Гонсалеса Иньярриту «Biutiful», но выглядели там не уместнее слона в посудной лавке; латиноамериканский магический реализм Иньярриту не поддался, хотя его новый фильм не так претенциозен, как «Вавилон», и уже слава Богу. Семья оказалась в центре внимания и большинства фильмов параллельных программ, создающих вместе с конкурсом затейливую систему отражений.
Вообще, всё повторяется – так, что даже смешно. 21 мая 2005-го, мой первый Канн, в «Базене» повтор немецкого фильма «Ложное признание» (в 2005-м первый и последний раз повторили не только весь конкурс, но и весь «Особый взгляд»), пошли финальные титры, я в полном замешательстве, как и сосед, нервно обращающийся ко мне: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Кто был этот человек в кожаной куртке?». Я промычал что-то вроде: «Про в того, что куртке, понял – это фантазия главного героя, его больная подростковая мечта, но про остальное не смогу ни по-русски, ни по-французски». Переносимся в 2010-й, 15 мая, в «Дебюсси» премьера фильма «Город под тобой» (Unter dir die Stadt) всё того же Кристофа Хоххауслера, всё в том же «Особом взгляде». Пошли финальные титры, я в полном замешательстве, сосед не то, чтобы нервно, но озабоченно спрашивает: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Что произошло в финале?» Я в ответ что-то вроде: «Революция, конец света, какая разница?» Дурацкая привычка спрашивать соседей по залу; хочешь ясности – спроси режиссера. По мне, замешательство, в которое повергает Хоххауслер, интереснее расстановки всех точек.
Но Хоххауслер был вторым. Начался же мой личный фестиваль показательно – с каннибализма и педерастии. Мексиканский фильм из программы «Двухнедельник режиссеров» «Мы те, кто мы есть» (Somos lo que hay), претендент на «Золотую камеру», жюри которой возглавлял Гаэль Гарсиа Берналь. Можно было предположить, что победит мексиканское кино; забегая вперед – так и вышло. Только победили не педерастия и каннибализм, а остервенелый садомазохистский секс, которому предается героиня «Високосного года» (Año bisiesto), задумавшая таким образом свести счеты с одинокой неустроенной жизнью. Берналь, в жизни – крошечный и забавный человечек, на экране занимается сексом постоянно (даже ослепнув в «Слепоте» успевает присунуть Джулианне Мур), так что выбор им мексиканского фильма про секс оправдан дважды.
А фильм «Мы те, кто мы есть» начинается обманчиво тихо – с долгого подъема по эскалатору старика, что напоминает о долгих планах Амата Эскаланте и Карлоса Рейгадаса (оба они, а также Берналь, Диего Луна, лауреатка прошлогоднего ММКФ Марианна Ченийо, Родриго Пла и Родриго Гарсиа встретились в альманахе «Революция», показанном на «Неделе критики»; «Кровь» Эскаланте, гостивушую в «Особом взгляде»-2005 вспоминали и в связи с «Високосным годом»). В смертельных корчах старик заблевывает улицу перед супермаркетом черной рвотой, оставшиеся же час двадцать посвящены его семье – потомственных часовщиков и людоедов. Один из сыновей покойного каннибала еще и гей, приводит домой соответствующую жертву, на что слышит гневный вопль гетеросексуального брата, специализирующегося, как и покойный папа, по шлюхам: «Пидора я жрать не буду». Помимо аттракционов с расчлененкой ошеломляет серьезность, с которой фильм сделан; никакого стеба в самых запредельных сценах. «Надо выйти на охоту» – «Пойдем под мост!» – «Среди бела дня?» – «Ну и что!» Дальше братья пытаются изловить кого-нибудь из живущих под мостом беспризорников – но тщетно; со шлюхами и хлыщами из гей-клубов проще.
Упертая серьезность отличает и Хоххауслера, снявшего микс корпоративного триллера и болезненной любовной истории, замкнутой в лед офисных стекол. Венчает всё странный апокалиптический финал. Формально это один из трех самых безупречных фильмов фестиваля; два других – «Беззаконие» Китано и «Сертифицированная копия» Кьяростами – были в основном конкурсе. Но сама по себе стилевая отточенность еще не всё: так Хоххауслер все-таки слишком мутный («Вы поняли что-нибудь?»), Китано скучен и необязателен, только Кьяростами великолепен.
Однако по порядку.
Новый куратор «Двухнедельника режиссеров» Фредерик Бойер подтвердил гипотезу, что когда на Землю прилетят инопланетяне из прокатной конторы «Сатурн без колец», я буду тем человеком, что сможет порекомендовать им сверхредкие фильмы, про которые больше никто не знает. Так Бойер, представляя новый фильм Актана Арыма Кубата (также известного как Актан Абдыкалыков) «Свет-аке» (англоязычное название «Вор света» изменяет акцент: к киргизскому электрику, мухлюещему с электросчетчикми, односельчане относятся с глубочайшим уважением, французское «Месье Свет» ближе авторскому замыслу) сказал, что это третий полнометражный фильм режиссера. Но я-то знаю, что как минимум пятый – хотя не знаю, почему совершенно прекрасный прошлогодний «Рай для мамы» пребывает в безвестности: он не упоминается в IMDB и похоже нигде, кроме Форума национальных кинематографий в Москве, не показывался.
Публика «Двухнедельника» всегда не скупится на аплодисменты, но Арыму Кубату – озорному улыбчивому киргизу – хлопали так долго, что он в конце концов расплакался. Говорят, что и Никита Михалков прослезился, тронутый аплодисментами после вечерней премьеры «Утомленных солнцем», что отчасти рифмуется со старым фильмом Тима Бёртона, поставившим знак равенства между Эдом Вудом и Орсоном Уэллсом.
А благородство и сдержанность комедии «Свет-аке» рифмуются с благородством и сдержанностью конкурсной трагедии «Человек, который кричит» (Un homme qui crie) Махамата-Салеха Харуна, заслужившего Приз жюри. Я бы вручил ему приз за режиссуру или даже Гран-при, которого он достоин больше, чем «Люди и боги» (Des hommes et des Dieux) Ксавье Бовуа (Бовуа, увы, снял правильную, честную, но одномерную и предсказуемую картину; его застрявшие в алжирских горах французские монахи делают, что должно, и ждут, что будет; в новогоднюю ночь они плачут под «Лебединое озеро» Чайковского, за что, очевидно, и умерщвляются исламскими террористами).
Харун – режиссер из Чада, открытый «Двухнедельником режиссеров» (дебютировавший в Канне фильм «Мой отец» показывали на отличном фестивале во Владивостоке «Меридианы Тихого»), делает картины с безупречно прямой спиной и скрытыми – но ни в коем случае не слабыми – эмоциями. «Человек…», снятый после пережитого самим Харуном очередного военного конфликта в Чаде, венчается похоронами сына, похищенного отцом из армейского госпиталя. Сухой стиль изложения – с плотно сомкнутыми губами, без истерик и надрыва, – делает такой финал исполненным не безысходности, но библейского величия.
Лучший фильм фестиваля – «Пал Адриенн» (Pál Adrienn): в течение двух с лищним часов экранного времени толстая медсестра Пирошка из отделения для умирающих стариков ищет подругу детства, Адриенн Пал. Эти поиски, в общем-то, бессмысленные (как, в общем-то, бессмысленны и попытки реанимировать стариков), становятся наваждением Пирошки, теряющей семью и душевный покой. Зато в самом этом долгом и тягостном фильме, состоящем из пульсации кардиологических мониторов, спрятанных в коробки воспоминаний и душераздирающей итальянской песни Bambola, есть простой и внятный смысл. И безнадежная одиссея Пирошки превращается в одиссею надежды.
«R U There» – сюрприз из Голландии. Чемпион компьютерных игр приезжает на Тайвань, чувствует боль в плече, обращается за лечебным массажем к красавице, продающей бетель. За 20 тысяч местных долларов она выводит парня в реальный мир… В начале кажется, что в организации «Особого взгляда» случился сбой – обычно такие фильмы не включают в официальные программы Канна. Но вводящие в заблуждение компьютерные эффекты – лишь ширма, за которой – медленный обволакивающий ритм, которого никак нельзя было ожидать от фильма, часть действия которого разворачивается в виртуальном чате.
Сон, поэзия, одиночество – темы с которыми голландцы работают редко; Давид Вербеек, как и постановщик «Пал Адриенн» Агнеш Кочиш, мог претендовать на награды, но с председателем жюри «Особого взгляда» Клер Дени точно случился сбой. Или она просто не пожелала отметить другую женщину-режиссера и автора, чья сомнамбулическая медлительность походит на её собственные фильмы.
А каннская журналистская публика предсказуема и, в целом, мало отличается от не слишком любопытных москвичей, предпочитающих проверенные имена. Я пошел на пресс-показ «Беззакония» (Outrage) Китано только потому, что совсем не знал, чем себя занять этим вечером (вне конкурса показывали исключительно документальные фиьмы, на которые совсем не хотелось), – и оказался в переполненном зале, которого фильм не заслужил. Китано создал впечатляющий каталог способов умерщвления и пыток; в буклете он хвастает умением снимать насилие так, чтобы зритель чувствовал физическую боль. Но это неправда – все кровавые звертсва выглядят у него как арт-проект. Разбираться во взаимоотношениях якудза-кланов сложно – да и не очень интересно. Забавно, что много жестоких сцен разворачивается в присутствии грустных пожилых шлюх, этакого немого аналога античного хора, комментирующего события не словами, но печальными взглядами.
Разочаровал уругвайский «Немой дом» (La casa muda) – снятый, типа, одним планом (хотя непроглядные темные кадры могли использоваться для монтажных склеек) ужастик с неприятно рационалистическим финальным объяснением. Вся готика похерена, налицо психиатрический диагноз – ну куда это годится (тогда как в российском прокате объявился почти гениальный сиквел испанского «Репортажа из преисподней», где, наоборот, с чисто испанской истовостью взят курс на мистику и демонизм).
«Четвертый раз» (Le quattro volte) Микеланджело Фраммартино – остроумная сказка, замаскированная под этнографический документальный фильм история про переселение души (из старика – в козленка, из козленка – в дерево, из дерева – в дым и огонь). Совершенно гениален один длиннющий план – комический гэг со злой и хитрой собакой, любительскими артистами, разыгрывающими восхождение на Голгофу, и непутевыми козами.
Годар почти физически невыносим; ну и ладно – человек, который заново породил кино, имеет законное право его убить. Долгие французские монологи и диалоги «Фильма социализм» (Film socialisme) не переводятся, в английских титрах Годар расщедрился только на ключевые слова и выглядит это примерно так: «whatif reality inbooks» или «Spain civilian Comintern». Ходит слух, что это не просто примитивный английский, а примитивный английский, ставший языком индейцев. В первой части есть эпизод, где девушка сидит в антураже из гигантских матрешек, а за кадром Полина Кутепова читает монолог Маши из «Трех сестер» (не знаю, использовал Годар готовую фонограмму спектакля Петра Фоменко или Кутепова начитывала текст специально). Чехова Годар не стал переводить ни на какой индейский английский. Впрочем, первая часть – это такой годаровский «И корабль плывет», фильм фильмов, включающий все сущие и пока не рожденные кинотворения – смотрится упоительно. Вторая – семейная, бытовая, снята на автозаправке, мальчик носит футболку «СССР» – начинает раздражать. Третья – с одесской лестницей, титрами и невразумительными, но назойливыми политическими заявлениями – выбешивает.
Жертвой ненависти к кино, вызванной годаровским «Социализмом», несправедливо пал Цзя Чжанке, чей документальный фильм про город Шанхай «Если б знать…» (I Wish I Knew) собирает коллекцию интервью. Ничего из ряда вон – даже когда рассказывают о политическом убийстве, соблазнении девственного актера из легендарного фильма «Весна в маленьком городе» или реакции Мао на документальный фильм Антониони. Все эти монологи сливаются в долгую и спокойную желтую реку, плыть по которой после Годара мучительно.
Кое-как пришел в себя на израильском «Бродяге» (Ha’Meshotet), больничные коридоры которого рифмуются – нет, не с Агнеш Кочиш, а с Иньярриту, хотя масштаб помельче – как и рак простаты, от которого гибнет герой Бардема, не сопоставим с варикоцеле, мучающим фрустрированного еврейского подростка. Впрочем, подростковые томления и блуждания – фишка «Двухнедельника режиссеров», программы, в целом, инфантильной (чем мне и близкой).
Во «взрослом» конкурсе – великий Аббас Кьяростами, его «Сертифицированная копия» (Copie conforme) – в некотором смысле «Антихрист» этого года: потому что тоже посвящена женской природе, с которой иранский мудрец разбирается не менее жестко, но более убедительно, чем Триер. Бинош – действительно, великая актриса, справедливо получившая приз за роль заверенной, сертифицированной копии женщины, вызывающей все возможные чувства – от просто желания до желания ударить. О стилевом совершенстве фильма я уже проговорился выше; это такой роскошный минимализм (знатоки Италии говорят, что возможен он только в Тоскане). Элементарным обобщениям Кьяростами невозможно подобрать адекватный словесный эквивалент; разве что в духе какой-нибудь восточной притчи. Тогда так: это фильм о женщине, которая всегда обманывает сама себя, и мужчине, который всегда опаздывает на поезд.
В «Губах» (Los labios) почти ничего не происходит, а то, что происходит, медленно и печально. Три женщины-врача, они же – социальные работники, едут в аргентинское захолустье составлять статистические сводки о социальном и экологическом фоне, живут в полуразрушенном доме, обследуют местных жителей. Ноль пафоса, красота закатов, магическая недоговоренность – про проблемы женщин не будет произнесено ни слова, грусть в их глазах так и останется нерасшифрованной.
Я влюбился в фильм, с которого совершался массовый исход; какие-то они бесчуственные, те, кто уходил. Награда актрисам – единственная справедливая из тех, что присудило жюри «Особого взгляда»; старушка Клер Дени, кажется, сошла с ума, отдав главный приз нудному фильму Хонга Санг Су «Хахаха» (Hahaha), вся особость которого заключается в чрезмерной болтливости. Забавен только эпизод с появлением призрака адмирала Йи на скамейке в парке: изобретатель первого броненосца (увидевший во сне морскую черепаху, изрыгавшую огонь) дает нашему современнику – бестолковому режиссеру – совет писать по поэме каждый день, тогда зрение будет ясным и трусость отступит.
Это – негаданная рифма с «Поэзией» (Poetry) Ли Чан Дона, фильмом неожиданно депрессивным и безысходным даже для этого, не самого оптимистичного мастера (впервые показанного в Москве одновременно с Вирасетакулом, на «Ликах любви» 2003 года).
У Ли написание поэмы – цель для бабушки, занятой поисками денег на то, чтобы откупить внука от тюрьмы: мальчик участвовал в групповых изнасилованиях покончившей с собой одноклассницы. Стихи женщины на склоне лет и ранней стадии Альцгеймера срифмовались со стихами индийского подростка из фильма «Взлёт» (Udaan), напротив, жизнеутверждающего. А волшебные истории Рохана в свою очередь плавно перетекли в городские сказки очень скромных подростков-супергероев из очаровательного бразильского фильма «Радость» (A alegria), снятого талантливыми эпигонами Вирасетакула и Карима Айнуза.
Две девочки и два мальчика прячут от полиции то ли действительно раненого бунтовщика Жоана, то ли его призрак, фантазируют о невесомости и формуле кока-колы, развивают способность проходить сквозь стены и спасают мир. Вечеринки уравнены в правах с антиглобалисткими манифестациями. В финале из морской пены выходит черт.
Смешно, бразильская «Радость» и фильм Сергея Лозницы «Счастье моё» по-английски называются почти одинаково – «Joy» и «My Joy». На финальных титрах последнего звучит Леонид Федоров; упоминается курьер по имени Robby Williams. То ли правда, мало ли в природе Робби Уильямсов, то ли дурная шутка – как и весь сказ о русской топи, проклятом месте, населенном сплошь упырями и разбойниками. Очень похоже на фильм «4», только хуже – в первую очередь, из-за сценарной расхлябанности, недопустимой, когда речь идет о фильме без героя и четкой структуры. Камера все время отвлекается – то одним увлечется, то другим, то в прошлое перескочит, то за прохожим метнется, да раздумает. Выглядит это так, будто автор страдает синдромом рассеянного внимания, и ничего, кроме того, что Россия – дикое место, сказать не хочет. Это понятно с первых кадров, где человека запросто так в бетон закапывают. Смотреть, впрочем, интересно, такой концентрации тьмы на экране не было с перестроечных времен; некоторые, правда, припомнили «Груз 200», но фильм Балабанова не только про то, что в России каждый поворот ведет не туда, но и про недавнюю историю сгинувшей страны СССР (привет, Годар), и про любовь, и про несчастного (и опасного) человека в поисках тепла, и про Бога. А Лозница – только про то, что в России жизни нет. Однако кадр с красным одеялом – гениальный.
Как и весь фильм американца Алистера Бэнкса Гриффина «Two Gates of Sleep»: Линч + Фолкнер + Бартас, тревожный и величественный мир; под высоким небом земля, в которой копошатся черви – на встречу с ними несли мертвую мать, измазанную в глине, братья.
Вид на небо сквозь листву и кроны деревьев – рефрен фестивальных фильмов, кадр, возникающий у Давида Вербеека и Вирасетакула. Вообще же, параноидальная красота кинофестивалей в том, что просмотр кино в очень больших количествах открывает разные удивительные и занятные рифмы – эстетское убийство в фильме Корнела Мундруцо «Нежный сын – Проект Франкенштейн» (Szelíd teremtés – A Frankenstein-terv) делает всего Китано. Не зря один американец рассказывал своей спутнице про венгра – мол, типичное европейское кино, «very slow – but in the good way, cause it’s beautiful», и дальше несколько раз красиво поставленным голосом повторил слово beautiful. Человек, закатанный в цемент, связывает Лозницу и Лукетти. А Мундруцо вдруг пересекается с Керриганом, показавшим изящный фильм-эскиз «Rebecca H. (Return to the Dogs)», – и там, и там кинопробы, сами режиссеры в кадре, оба просят актеров выпить воды, оба играют со смертью.
«Девушки в черном» (Des filles en noir) – почти САС, о его фильмах напоминает и трепетное отношение к подросткам, и «Орфей и Эвридика» Глюка в саундтреке, и то, что героини ориентируются на классиков. Только, увы, на самоубийцу фон Клейста. Режиссер Жан Поль Сивейрак, не вызывавший доверия сходством с замызганным учителем, снял прекрасный фильм с незабываемым финальным взглядом актрисы Элизы Ломо.
Ву Минг Джин в «Тигроферме» (The Tiger Factory) являет упоительную простоту, но его простота совсем другого толка, чем у Кьяростами. Это лирика будней, в данном случае – глупой девушки Пинг Пинг, суррогатной матери, немного влюбляющейся в своего оплодотворителя. Автор «Слона и моря» и «Женщины в огне в поисках воды» умеет выбирать для героев экзотические занятия: Пинг Пинг работает на свиноферме и приторговывает свиной спермой, чтобы на скопленные деньги уехать в Японию.
Предыдущий фильм Ву, в последний момент попавший в венецианскую программу «Горизонты», напомнил мне о лучших фильмах студии имени Горького. В этот раз похожие мысли навеяла китайская мелодрама «Жичжао – Чунцин» (Rizhao Chongqing). Не самый удачный фильм Ванга Сяошуая местами очень трогателен – например, в эпизоде, где блудный отец признается в желании просто смотреть на молодых друзей погибшего сына. А кража страусихи эму напоминает хулиганскую выходку героев «Стеклянного лабиринта» Марка Осепьяна.
Всё связано.
