Vadirut’s Video

Вот какая штука: конкурс 32-го ММКФ был не хуже и не лучше прошлогоднего, а воспоминания о себе оставил гораздо более приятные. Почему конкурс Московского фестиваля такой, а не другой, объяснить легко. Конкурировать с Канном, Венецией, Берлином, Локарно etc невозможно; согласно абсурдным правилам тендера на проведение ММКФ, команда отборщиков начинает работать чуть ли не весной, когда по-хорошему надо уже объявлять первых участников; у отборщиков консервативные вкусы и, что важнее, консервативные представления о фестивальной публике – обывательской, воспитанной на телесериалах, не чувствующей киноязык.

Но и в таких условиях можно собрать достойные фильмы – главное, чтобы они оказались отмеченными жюри. Прошлогоднее решение было вопиющим, абсурдным, несусветным, и остался от фестиваля неприятный осадок. Люк Бессон и Ко, напротив, выбрали лучшее из предложенного, отработав мудро и профессионально. Приз за режиссуру – постановщику польской “Розочки” (Rózyczka) Яну Кидаве-Блонскому, приз за лучшую женскую роль – чешской актрисе Вилме Цибулковой из фильма Ирены Павласковой “Как рай земной” (Zemský ráj to napohled). Оба фильма – ретро-мелодрамы (действие датировано 1967-68-м в “Розочке” и 1968-1979-м в “Раю”), в обоих сюжет доминирует над кинематографическими способами выражения, а герои и ситуации выписаны несколько прямолинейно. В “Розочке” схематичность отчетливо видна в моделях сексуального поведения персонажей: чекист, который в 1967-м вербует заглавную героиню (Розочка – профессиональное имя доносчицы), трахается грубо и по-быстрому, профессор, которого польские гэбэшники пасут как скрытого сиониста и вражеский радиоголос, – медленно и нежно, поглаживая пальчики Розочки.

Однако обе картины неплохо сделаны, разыграны живо и наглядно показывают разницу в культурах чехов и поляков. Рассказывая о похожих, в общем-то, ситуациях, поляки склоняются к трагедийному пафосу, а чехи норовят отшутиться; и диссиденты у них смешные, и борцы с инакомыслием не идейные овчарки, а так, трусоватые обыватели. То же, кстати, и с сексуальными сценами: в “Розочке” они поданы с напряжением, а Ирена Павласкова, наоборот, склонна к изящной моральной амбивалентности (в чём пересекается с автором фильма открытия Клодом Лелушем – их любвеобильные героини во-многом похожи) и венчает эпизод случайной вечеринки невинным стриптизом матери и двух дочерей под песню Карела Готта. Действует гипнотически!

К решению здравомыслящей команды Бессона невозможно придраться – среди 17 претендентов они нашли жизненную силу и жизненную правду. Витальность и достоверность есть  и в “Брате” Марселя Раскина, венесуэльском обладателе “Золотого Георгия” (он был бы совсем хорош, если бы не смазанный финал), и в “Албанце” (Der Albaner) немца Йоханнеса Набера (Специальный приз). В этой социальной драме на предельно востребованную тему “Мигранты и гастарбайтеры” мелодраматическая повестовательная составляющая (парень из албанской деревни едет в Берлин нелегалом заработать 10 тысяч евро на свадьбу с любимой) на первом плане, но проходы и проезды неприкаянного героя остаются в памяти дольше нехитрых сюжетных поворотов. Исполнитель главной роли Ник Хелилай получил “Серебряного Георгия” тоже законно – парень органичен и на родине звезда, а во внеконкурсной программе ММКФ был еще один фильм – «Живой» – с его непосредственным и обаятельным участием.

Победитель «Перспектив» – польский “Реверс” (Revers) Бориса Ланкоша. Чёрно-белый микс политического ретро, романтического триллера и черной комедии отвращения остроумен и уверен в себе, решение жюри Джона Ирвина тоже понятно, хотя и не так бесспорно, как решение жюри основного конкурса.

В скромных по количеству фильмов «Перспективах» этого года было немало достойных победы фильмов. Гипертрофированно экспериментальная “Организация сновидений” (An Organization of Dreams) Кена МакМаллена, этакий Тянитолкай, скрещивающий Годара и Гринуэя, киноманский мутант, напоминающий дружескую вечеринку кругом важных, но обсуждаемых невсерьез, теоретических тем, лёгким дыханием и прогулками по знакомым парижским местам.

Мокьюментари “Похороненная страна” (Buried Land) Джеффри Алана Роудса и Стивена Иствуда, где комикование по поводу Боснии как части “всемирной сакральной геометрии” – попытка изжить тягостный опыт гражданской войны. Или тонкая и грустная минималисткая драма “Жизнь удалась” (Lucky Life) Ли Айзека Чуна – независимый американский фильм режиссера, дебютировавшего в «Особом взгляде» Канна.

Беда ММКФ в изобилии необязательных фильмов. Во всех программах. Ложно понятый традиционализм – то, что губит конкурс. Язык не поворачивается назвать участника из Республики Корея “Фильм-просвещение” (Gye-mong Young-hwa) или немецкий “Берлин, Боксагенер Плац” (Boxhagener Platz) просто традиционными повествовательными фильмами. Это скучное кино в телевизионной эстетике, недалеко от которой ушли и претендующий на психологический триллер “Убийца с камерой“ (Der Kameramörder), и замахивающаяся на острую социальную фреску “Дорогая Элис” (För kärleken).

Может, дело в том, что программный директор фестиваля Кирилл Разлогов в первую очередь культуролог, для которого то, что проговаривается в тексте фильма, важнее того, как это делается. При таком подходе даже из “Дорогой Элис” можно извлечь познавательную пользу - вот, мол, как в благополучной и почти социалистической Швеции смертельно одиноки коренные жители и жестоко дискриминируемы выходцы из Африки и арабских стран. Высказанная героиней фильма “Вниз по течению” еретическая мысль, что африканцы ленивы и сами виноваты в большинстве своих проблем, режиссером Отманом Каримом не рассматривается. И в вялотекущем “Боксагенер Платц” можно углядеть трансформацию политического ретро (1968, Восточная Германия, антисоветские листовки , разговоры о замаскированных нацистах) в подростковый роман воспитания (один из двух главных героев – заторможенный “ментёныш”, сын слишком чувствительного для коммунистического режима полицейского) и старческую мелодраму (самая главная героиня этого архаичного фильма – любвеобильная старушка, многочисленные бывшие мужья которой подают с того света знаки).

Познавательная ценность содержится даже в самом нелепом фильме фестиваля, показанном вне конкурса “Дикаре” (Savage): из него следует, что несовершеннолетние дублинские делинквенты способны кастрировать ограбленную жертву с хирургической точностью. А зануднейший набор романтических клише “Это начинается с конца” (Ça commence par la fin) можно трактовать как интимный дневник: абсолютный автор фильма Михаэль Коэн играет в нём вместе с женой Эммануэль Беар.

Культурологические мотивы можно найти в произведении любого уровня (и в авторской программе Разлогова “Секс Еда Культура Слава” есть как фильмы, снятые с кинематографическим блеском – “Вегетарианка” или “Холостые выстрелы”, так и работы, обходящиеся совсем без него – “Исчезновение Джулии”). Всё это вкупе с уверенностью, что конкурсанты большого фестиваля не должны раздражать усредненный обывательский вкус, даёт пресную антикиноманскую программу.

На общем фоне выигрывает даже неудачная российская картина Юрия Шиллера “Воробей” с интересной стилевой задумкой – растворить абсолютно соцреалистическую назидательную историю о любви к малой родине в шорохах, скрипах, ржании, блеянии, шуме ветра и дыхании почвы этой самой родины, мистической и иррациональной.

Честный традиционализм и действительно интересно рассказанные истории – в венгерском “Последнем доносе на Анну” и венесуэльском “Брате”, который выглядит почти двойняшкой нашей “Миннесоты”. В “Брате” (Hermano) религиозная истовость героев, обитателей фавел, грезящих о футбольной карьере, рифмуется со спортивными и криминальными страстями; добавлю к этому обаятельный инфантилизм ленты. Учитывая инфантилизм председателя жюри Бессона, эта витальная лента имеет хорошие шансы на главный приз. Классик Марта Месарош в “Последнем доносе на Анну” (Utolsó jelentés Annáról) ставит героя (и зрителя) перед интересным и всегда актуальным выбором: стоит ли примиряться с режимом, который спилил острые зубы, приобрел буржуазный лоск и пьёт вместо крови токайское вино, или следует сохранять революционную непримиримость до конца. В конце концов, фильм Месарош просто хорошо срежиссирован и достоверно разыгран – простые вещи, всегда в цене.

Появились первые ласточки старого доброго ММКФ – фильмы, годящиеся разве что для заполнения дневного телеэфира. “Бибинур” – бесперспективный участник “Перспектив”, назидание во славу Аллаха, сделанное при поддержке Министерства культуры республики Татарстан. Упоминания со знаком “+” достоин актёр петербургского Театра им. Ленсовета Эрнест Тимерханов в роли раскаившегося молодого капиталиста. Познавательна ретро-часть, в которой красные колхозники обсуждают мыло из жиропота и отёл мериносовых овец.

В основном конкусре – болгарские “Следы на песке” (Stŭpki v pyasŭka), этакий кинороман о вечном скитальце Славчо. Всерьёз говорить о фильме не получится: Славчо? вернувшийся из Америки на родину, точит лясы с таможенниками в аэропорту, пересказывая своё житьё-бытьё в хронологическом порядке, с детства и юности в приграничном городке Видин. В соответствующем эпизоде 35-40-летние дяденьки и тётеньки без помощи компьютерной графики изображают тинейджеров, прижимающихся друг к другу в интимных танцах. А в следующем за ним эпизоде армейской службы 37-летний актер Иван Бырнев в роли Славчо гордо заявляет: “Мне 23″.

Но есть в конкурсе и вполне приличная копродукция Сербии, Хорватии, Австрии и Франции “Беса” (Besa): 1914-й, учитель из глухой сербской деревушки уходит на фронт, взяв со школьного сторожа-албанца бесу – т.е. обещание – беречь жену, наполовину немку родом из Штирии. Странной дружбе между верным присяге мужиком (Мики Манойлович, первый претендент на приз за роль) и оставшейся во враждебном мире учительницей танцев фильм и посвящен. Обязательная для ретро тоска по ускользнувшему времени изливается в музыке Шуберта.

Первая претендентка на приз за женскую роль – тоже, кстати, сторожа – Мария Молинс из гипертрофированно испанского фильма “По течению” (A la deriva): тут страсти накалены до абсурда. Травмированная работой в раздираемой гражданской войной и голодом Африке Анна расстается с бойфрендом, поселяется в одолженный у друга-гея трейлер и устраивается охранником в странную клинику. Населяют эту больницу от слова “боль” строго сексуальные перверты и сумасшедшие плюс один загадочный юноша, имитирующий потерю памяти и передвигающийся в кресле-каталке. Все персонажи – как водится в испанских фильмах вообще и фильмах каталонца Вентуры Понса в частности – думают исключительно о том, как бы кому присунуть, вдуть и заправить. Местами гомерически смешно, хотя, сдаётся мне, задумывалась драма.

Тем временем мой кумир Кирилл Разлогов открыл программу “Секс Еда Культура Слава” добрым японским фильмом “Еда и девица” (Meshi to otome) – во славу и того, и другого. Есть, что есть!

Вампиры Нила Джордана встретили ХХ век в кинозалах – в них так удобно прятаться от солнечного света. Клод Лелуш прячет в кинозале еврейского мальчика – невозможно просидеть всю войну в подвале, в кино – другое дело. Удивительно, как естественно сохраняет Лелуш нетрагическое мироощущение. В фильме “Женщина и мужчины” (в оригинале не совсем так – “Ces amours-la”) Рахманинов разрывается эстрадной мелодией, шансон Жоржа Брассанса плюёт на правду и ложь вояк прошлых лет, любовник кружат в танце вместе с камерой Урусевского, счастье измеряется яркостью “Техниколор”. Идеальный фильм для открытия фестиваля.

Первые конкурсанты тоже приличные, турецкий “Выброшенный на берег моря” и особенно канадский “Коул” (Cole) Карла Бессаи – про парня из открытого во времена золотой лихорадки городка Литтон: меньше тысячи жителей, светофор обещан 57 лет назад, все пьют и дерутся как в российской провинции. Коул хочет стать писателем – и материала в его жизни достаточно. Главное, что он видит красоту и в соседях-реднеках, белом мусоре из трейлеров, а не только в живописных пейзажах и негритянке из зажиточной семьи, встреченной на литературных курсах.

В “Перспективах” первым показан квази-порно фильм из Германии “Постельные сцены” (хотя вернее переводить Bedways с пафосом, как “Пути постельные”) – довольно невзрачная рефлексия на темы кино, секса и естественности чувств. Из бесспорных достоинств, конечно же, порно и лаконичность – идёт фильм 76 минут.

Типично ММКФ-ная свистопляска тоже уже началась – за полчаса до начала отменили пресс-показ конкурсного фильма “Брат”, который, вроде как, застрял на таможне. Надо постараться и увидеть в этой неразберихе особую безалаберную красоту, присущую только московскому международному.

Позавчера закрылся 21-й “Кинотавр”, бесспорно, удачный, хотя и прошедший тихо, без скандалов (ну да и в Канне этого года программа была спокойной). Участники открытого российского кинофестиваля продемонстрировали интересную метаморфозу. Всё кино можно разделить на два глобальных направления – люмьеровское и мельесовское. Первое, идущее от братьев Люмьер, – реалистическое, второе, начатое великим выдумщиком Жоржем Мельесом, – фантазийное. В Сочи собрались фильмы, по-разному демонстировавшие, как люмьеровский документализм превращается в мельесовскую фантастику.

Печальная судьба мигрантов из бывших союзных республик – повод для “Другого неба”, “Гастарбайтера”, “Обратного движения”, русская провинция – основа и полноправная героиня фильмов “Явление природы”, “Жить”, “Слон”, “Счастье мое”, “Перемирие”. И в каждом, кроме, разве что, растянутой на полный метр короткометражки “Жить”, внешний реализм мутирует во что-то совсем другое. Нагляднее всего – в “Другом небе” Дмитрия Мамулия, бывшем некогда соавтором Бакура Бакурадзе по короткому фильму “Москва”.

Бакур победил на “Кинотавре” два года назад – с действительно выдающимся фильмом “Шультес”. Претенциозное “Другое небо” смахивает на “Шультес”, но выглядит претенциозной пустышкой, снятой исключительно из расчета на фестивальную конъюнктуру. В грубом пересказе содержание таково: после того, как от неизвестной напасти вымерло всё стадо, старик-пастух (играет его Хабиб Буфарес, взятый из шедевра Абдельлатифа Кешиша “Кус-кус и барабулька”) и его маленький сын уезжают в Москву, на поиски исчезнувшей несколько лет назад в мегаполисе жены и матери. Живут в халупе, как могут зарабатывают на жизнь. Мальчик погибает на лесопилке, жена обнаруживается на подпольной швейной фабрике. Конец. На реальные социальные проблемы Мамулии плевать – в его фильме течёт явно не простое, а мифологическое время; только что за миф вдохновляет его – не ясно.

Показательно, что никто из моих коллег – поклонников фильма не смог внятно объяснить причину поклонения. Половина говорит: “Ну как, это же про бесконечность дороги и бессмертие”, другая половина – “Ну как, это же про обречённость и смерть”. Ага, еще, наверное, и про любовь – все фильмы, в конце концов, про неё, а между трудами “О пользе всего сущего” и “О тщете всего сущего” нет никакой разницы. С моей точки зрения выглядит “Другое небо” как наивная попытка снять фильм, заточенный под формат каннского “Особого взгляда” – без понимания, что за внешней формой должно быть хоть какое-то содержание. Перманентно возникающие в кадре телевизоры вещают исключительно о птичьем и свином грипе (и я никак не могу воспринимать эту метафору ада, в который спустился пастух, серьёзно), все ключевые события, включая смерть мальчика, оставлены за кадром, показаны только их последствия (и я задаюсь вопросом “А был ли мальчик? А может мальчика-то и не было?”), эпизоды, претендующие на особую поэтичность – проходы и проезды героя Буфареса по проклятому городу – озвучены тихой музыкой Анны Музыченко (которую никто, кроме жюри, не запомнил). Я обычно не мучаюсь вопросами, так сказать, этического плана, но здесь они возникают: подробно показаны смерть собаки, сбитой машиной героя (псам вообще на “Кинотавре” не повезло – их убивали еще в двух фильмах, “Сатисфакции” и “Жить”), санитарная обработка бомжей, подземелье морга. Мотивировать появление этих эпизодов я могу только уверенностью авторов в том, что для “фестивального фильма” раздражение болевых и рвотных рецепторов – норма.

Впрочем, я сейчас говорю о мутации люмьеровского кино – в кино мельесовское, и в этом плане “Другое небо” – идеальный пример, его гиперреалистический мир фантастичнее “Путешествия на Луну”. В той или иной степени это происходит и в похожем на Мамулию фабулой “Гастарбайтере” Юсупа Разыкова, где социальная драма оборачивается мелодрамой и восточной легендой о призраках прошлого, и в “Обратном движении” Андрея Стемпковского – здесь история женщины, почти потерявшей надежду на возвращение сына из горячей точки и приютившей мальчишку-гастарбайтера, растворяется в молчаливых, долгих и прекрасных – слишком прекрасных, чтобы принадлежать земной реальности – планах.

“Обратное движение” претендовало на приз за лучший дебют (что немного нечестно – пять лет назад Стемпковский снял эзотерический триллер “Лесополоса” длиной в 67 минут), достойна награды за женскую роль была и грандиозная Ольга Демидова, актриса Московского ТЮЗа. Но жюри выделило Марию Звонарёву за, в общем-то, второплановую роль в фильме Дмитрия Месхиева “Человек у окна”. Непонятно, как такой опытный и талантливый режиссер ухитрился снять такую бестолковую стилизацию под советскую лирическую комедию (причем не первого ряда), но Звонарёва действительно хорошая и несправедливо выпавшая из внимания актуальных режиссеров актриса, так что ладно. Фильм Стемпковского получил приз за сценарий – что, конечно, тоже немного странно для на сто процентов визионерской работ. А премию за дебют получил “Пропавший без вести” Анны Фенченко – единственный конкурсный фильм, который я пропустил, так что прокомментировать никак не могу. Кстати, тоже – сомнительный дебют: у Фенченко уже есть несколько полнометражных телевизионных работ, включая ромком “Квартирантка”. 

Победа осталась за лучшим с моей точки зрения участником – эпическим и поэтичным “Перемирием” Светланы Проскуриной, встраивающимся в один ряд с “Окраиной” Луцика и “Магнитными бурями” Абдрашитова.  Да и с русофобским фильмом Лозницы “Счастье моё” тоже. Не хочу сейчас заниматься сравнительным анализом обоих картин, доскажу только, что и Проскурина, и Лозница, и дебютанты Александр Лунгин и Сергей Осипьян, авторы “Явления природы”, снимают русские пейзажи, пытаясь запечатлеть скрытый в них мистицизм, сказовое, сказочное, иррациональное начало – в общем, верной дорогой идут товарищи. Да, в “Явлении природы” есть небывало откровенная для пуританского российского кино и очень эффектная эротическая сцена, портит которую только чёткое осознание того, что в самые приятные моменты актёров Глеба Подгородинского и Ксению Кутепову подменяют дублёры.

Два сильнейших документальных фильма попали во внеконкурсную “Летнюю эйфорию” – “Олег Табаков. Отражение” и “День шахтёра”. Кирилл Серебренников просто ведёт диалог с отражающимся в зеркале Олегом Павловичем – а получается не “творческий портрет”, а самый настоящий триллер и гангстерская сага, с умопомрачительным – опасным, хищным и завораживающим – героем. Автор “Дня шахтёра” Андрей Грязев не подчиняет реальность себе, но доверчиво следует за ней, и то, что принято называть “чернухой”, оказывается вдруг забавной и дружелюбной средой.

Итак, позавчера закрылся бесспорно удачный 21-й “Кинотавр”, а послезавтра стартует 32-й Московский кинофестиваль, вызывающий противоречивые чувства. Ладно, поводов для разочарования будет немало, но потом, сейчас можно немного поочаровываться. Сайт ММКФ после редизайна выглядит совсем как у взрослых – красив, удобен, к некоторым фильмам можно скачать пресс-релизы в формате pdf, вообще, всё очень толково. Конкурсные программы заочно вызывают любопытство. Отборщики ММКФ, вроде как, толковые люди, из года в год проявляют подозрительную склонность к фильмам, которые можно без потерь пересказать. Возможно, и на этот раз всё скатится в тоскливую повествовательную рутину, а те пять действительно интересных фильмов, что просочатся в программу, всё равно останутся без наград. А возможно и нет. Мне симпатичен крен в сторону Восточной Европы: болгарские “Следы на песке”, “Как рай земной” неплохого чешского режиссера Ирены Павласковой (я не видел её самый известный фильм “Время слуг”, сужу по экранизации “Малыша” братьев Стругацких),  78-летний классик Марта Месарош с ретро-драмой “Последний донос на Анну” – в своём предыдущем фильме, посвященном Имре Надю “Непогребённом” (2004), госпожа Месарош показала очень хорошую режиссерскую форму. Наконец, румынские “Разные матери”, основанные на реальном случае с  Кшиштофом Кеслевским, когда материалы его документального фильма были использованы в качестве доказательства в уголовном деле. Эта история напоминает о шедевре Лучана Пинтилие “Реконструкция”, где бытовая драка становилась поводом для съемок учебно-воспитательного фильма, обернувшихся реальной трагедией. Присутствие в конкурсе фильма из Венесуэлы “Брат” напоминает о тех славных годах, когда ММКФ был выставкой экзотических кинематографий; пролистывая архивы, я пускаю слюни – большинство конкурсантов сегодня невозможно ни скачать, ни раздобыть на диске или кассете, сплошь редкости.

То, с чего я 12 мая начал свои заметки про 63-й Каннский фестиваль, 23 мая сформулировал Тим Бертон, поблагодаривший отборщиков за «семейные» фильмы и коллег по жюри – за то, что на 12 дней стали для него настоящей семьей. Семья – сквозная тема всех конкурсных фильмов; в первую очередь о ней, а не о войне, и эпос Михалкова (которому реально повредила незавершенность; у большинства его конкурентов титр «The End» тоже выглядел многоточием, прервавшим рассказ на полуслове, открыв дорогу в бесконечность – ну или пустоту; но титр «Конец первой части» в «Утомленных солнцем» автоматически отсек «Ветвь»), и единственный на жестко реалистическом фоне конкурса призрачный фильм Вирасетакула, хоть немного близкий сказочным фантазиям Бертона. Умельцы-устроители создали идеальные условия для победы «Дядюшки Бунми, коорый помнит свои прошлые жизни» (Loong Boonmee raleuk chat), в который раз доказав, что Каннские ветви, за редчайшими исключениями, достаются именно тем, кто именно сегодня и сейчас находится на пике таланта и оригинальности. Правда, призраки посетили и «семейный» фильм Алехандро Гонсалеса Иньярриту «Biutiful», но выглядели там не уместнее слона в посудной лавке; латиноамериканский магический реализм Иньярриту не поддался, хотя его новый фильм не так претенциозен, как «Вавилон», и уже слава Богу. Семья оказалась в центре внимания и большинства фильмов параллельных программ, создающих вместе с конкурсом затейливую систему отражений.

Вообще, всё повторяется – так, что даже смешно. 21 мая 2005-го, мой первый Канн, в «Базене» повтор немецкого фильма «Ложное признание» (в 2005-м первый и последний раз повторили не только весь конкурс, но и весь «Особый взгляд»), пошли финальные титры, я в полном замешательстве, как и сосед, нервно обращающийся ко мне: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Кто был этот человек в кожаной куртке?». Я промычал что-то вроде: «Про в того, что куртке, понял – это фантазия главного героя, его больная подростковая мечта, но про остальное не смогу ни по-русски, ни по-французски». Переносимся в 2010-й, 15 мая, в «Дебюсси» премьера фильма «Город под тобой» (Unter dir die Stadt) всё того же Кристофа Хоххауслера, всё в том же «Особом взгляде». Пошли финальные титры, я в полном замешательстве, сосед не то, чтобы нервно, но озабоченно спрашивает: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Что произошло в финале?» Я в ответ что-то вроде: «Революция, конец света, какая разница?» Дурацкая привычка спрашивать соседей по залу; хочешь ясности – спроси режиссера. По мне, замешательство, в которое повергает Хоххауслер, интереснее расстановки всех точек. 

Но Хоххауслер был вторым. Начался же мой личный фестиваль показательно – с каннибализма и педерастии. Мексиканский фильм из программы «Двухнедельник режиссеров» «Мы те, кто мы есть» (Somos lo que hay), претендент на «Золотую камеру», жюри которой возглавлял Гаэль Гарсиа Берналь. Можно было предположить, что победит мексиканское кино; забегая вперед – так и вышло. Только победили не педерастия и каннибализм, а остервенелый садомазохистский секс, которому предается героиня «Високосного года» (Año bisiesto), задумавшая таким образом свести счеты с одинокой неустроенной жизнью. Берналь, в жизни – крошечный и забавный человечек, на экране занимается сексом постоянно (даже ослепнув в «Слепоте» успевает присунуть Джулианне Мур), так что выбор им мексиканского фильма про секс оправдан дважды.

А фильм «Мы те, кто мы есть» начинается обманчиво тихо – с долгого подъема по эскалатору старика, что напоминает о долгих планах Амата Эскаланте и Карлоса Рейгадаса (оба они, а также Берналь, Диего Луна, лауреатка прошлогоднего ММКФ Марианна Ченийо, Родриго Пла и Родриго Гарсиа встретились в альманахе «Революция», показанном на «Неделе критики»; «Кровь» Эскаланте, гостивушую в «Особом взгляде»-2005 вспоминали и в связи с «Високосным годом»). В смертельных корчах старик заблевывает улицу перед супермаркетом черной рвотой, оставшиеся же час двадцать посвящены его семье – потомственных часовщиков и людоедов. Один из сыновей покойного каннибала еще и гей, приводит домой соответствующую жертву, на что слышит гневный вопль гетеросексуального брата, специализирующегося, как и покойный папа, по шлюхам: «Пидора я жрать не буду». Помимо аттракционов с расчлененкой ошеломляет серьезность, с которой фильм сделан; никакого стеба в самых запредельных сценах. «Надо выйти на охоту» – «Пойдем под мост!» – «Среди бела дня?» – «Ну и что!» Дальше братья пытаются изловить кого-нибудь из живущих под мостом беспризорников – но тщетно; со шлюхами и хлыщами из гей-клубов проще.

Упертая серьезность отличает и Хоххауслера, снявшего микс корпоративного триллера и болезненной любовной истории, замкнутой в лед офисных стекол. Венчает всё  странный апокалиптический финал. Формально это один из трех самых безупречных фильмов фестиваля; два других – «Беззаконие» Китано и «Сертифицированная копия» Кьяростами – были в основном конкурсе. Но сама по себе стилевая отточенность еще не всё: так Хоххауслер все-таки слишком мутный («Вы поняли что-нибудь?»), Китано скучен и необязателен, только Кьяростами великолепен.

Однако по порядку.

Новый куратор «Двухнедельника режиссеров» Фредерик Бойер подтвердил гипотезу, что когда на Землю прилетят инопланетяне из прокатной конторы «Сатурн без колец», я буду тем человеком, что сможет порекомендовать им сверхредкие фильмы, про которые больше никто не знает. Так Бойер, представляя новый фильм Актана Арыма Кубата (также известного как Актан Абдыкалыков) «Свет-аке» (англоязычное название «Вор света» изменяет акцент: к киргизскому электрику, мухлюещему с электросчетчикми, односельчане относятся с глубочайшим уважением, французское «Месье Свет» ближе авторскому замыслу) сказал, что это третий полнометражный фильм режиссера. Но я-то знаю, что как минимум пятый – хотя не знаю, почему совершенно прекрасный прошлогодний «Рай для мамы» пребывает в безвестности: он не упоминается в IMDB и похоже нигде, кроме Форума национальных кинематографий в Москве, не показывался.

Публика «Двухнедельника» всегда не скупится на аплодисменты, но Арыму Кубату – озорному улыбчивому киргизу – хлопали так долго, что он в конце концов расплакался. Говорят, что и Никита Михалков прослезился, тронутый аплодисментами после вечерней премьеры «Утомленных солнцем», что отчасти рифмуется со старым фильмом Тима Бёртона, поставившим знак равенства между Эдом Вудом и Орсоном Уэллсом.

А благородство и сдержанность комедии «Свет-аке»  рифмуются  с благородством и сдержанностью конкурсной трагедии «Человек, который кричит» (Un homme qui crie) Махамата-Салеха Харуна, заслужившего Приз жюри. Я бы вручил ему приз за режиссуру или даже Гран-при, которого он достоин больше, чем «Люди и боги» (Des hommes et des Dieux) Ксавье Бовуа (Бовуа, увы, снял правильную, честную, но одномерную и предсказуемую картину; его застрявшие в алжирских горах французские монахи делают, что должно, и ждут, что будет; в новогоднюю ночь они плачут под «Лебединое озеро» Чайковского, за что, очевидно, и умерщвляются исламскими террористами).

Харун – режиссер из Чада, открытый «Двухнедельником режиссеров» (дебютировавший в Канне фильм «Мой отец» показывали на отличном фестивале во Владивостоке «Меридианы Тихого»), делает картины с безупречно прямой спиной и скрытыми – но ни в коем случае не слабыми – эмоциями. «Человек…», снятый после пережитого самим Харуном очередного военного конфликта в Чаде, венчается похоронами сына, похищенного отцом из армейского госпиталя. Сухой стиль изложения – с плотно сомкнутыми губами, без истерик и надрыва, – делает такой финал исполненным не безысходности, но поистине библейского величия.

Лучший фильм фестиваля – «Пал Адриенн» (Pál Adrienn): в течение двух с лищним часов экранного времени толстая медсестра Пирошка из отделения для умирающих стариков ищет подругу детства, Адриенн Пал. Эти поиски, в общем-то, бессмысленные (как, в общем-то, бессмысленны и попытки реанимировать стариков), становятся наваждением Пирошки, теряющей семью и душевный покой. Зато в самом этом долгом и тягостном фильме, состоящем из пульсации кардиологических мониторов, спрятанных в коробки воспоминаний и душераздирающей итальянской песни Bambola, есть простой и внятный смысл. И безнадежная одиссея Пирошки превращается в одиссею надежды.

«R U There» – сюрприз из Голландии. Чемпион компьютерных игр приезжает на Тайвань, чувствует боль в плече, обращается за лечебным массажем к красавице, продающей бетель. За 20 тысяч местных долларов она выводит парня в реальный мир… В начале кажется, что в организации «Особого взгляда» случился сбой – обычно такие фильмы не включают в официальные программы Канна. Но вводящие в заблуждение компьютерные эффекты – лишь ширма, за которой – медленный обволакивающий ритм, которого никак нельзя было ожидать от фильма, часть действия которого разворачивается в виртуальном чате.

Сон, поэзия, одиночество – темы с которыми голландцы работают редко; Давид Вербеек, как и постановщик «Пал Адриенн» Агнеш Кочиш, мог претендовать на награды, но с председателем жюри «Особого взгляда» Клер Дени точно случился сбой. Или она просто не пожелала отметить другую женщину-режиссера и автора, чья сомнамбулическая медлительность походит на её собственные фильмы.

А каннская журналистская публика предсказуема и, в целом, мало отличается от  не слишком любопытных москвичей, предпочитающих проверенные имена. Я пошел на пресс-показ «Беззакония» (Outrage) Китано только потому, что совсем не знал, чем себя занять этим вечером (вне конкурса показывали исключительно документальные фиьмы, на которые совсем не хотелось), – и оказался в переполненном зале, которого фильм не заслужил. Китано создал впечатляющий каталог способов умерщвления и пыток; в буклете он хвастает умением снимать насилие так, чтобы зритель чувствовал физическую боль. Но это неправда – все кровавые звертсва выглядят у него как арт-проект. Разбираться во взаимоотношениях якудза-кланов сложно – да и не очень интересно. Забавно, что много жестоких сцен разворачивается в присутствии грустных пожилых шлюх, этакого немого аналога античного хора, комментирующего события не словами, но печальными взглядами.

Разочаровал уругвайский «Немой дом» (La casa muda) – снятый, типа, одним планом (хотя непроглядные темные кадры могли использоваться для монтажных склеек) ужастик с неприятно рационалистическим финальным объяснением. Вся готика похерена, налицо психиатрический диагноз – ну куда это годится (тогда как в российском прокате объявился почти гениальный сиквел испанского «Репортажа из преисподней», где, наоборот, с чисто испанской истовостью взят курс на мистику и демонизм).

«Четвертый раз» (Le quattro volte) Микеланджело Фраммартино – остроумный дебют, замаскированная под этнографический  документальный фильм история про переселение души (из старика – в козленка, из козленка – в дерево, из дерева – в дым и огонь). Совершенно гениален один длиннющий план – комический гэг со злой и хитрой собакой, любительскими артистами, разыгрывающими восхождение на Голгофу, и непутевыми козами.

Годар почти физически невыносим; ну и ладно – человек, который заново породил кино, имеет законное право его убить. Долгие французские монологи и диалоги «Фильма социализм» (Film socialisme) не переводятся, в английских титрах Годар расщедрился только на ключевые слова и выглядит это примерно так: «whatif reality inbooks» или «Spain civilian Comintern». Ходит слух, что это не просто примитивный английский, а примитивный английский, ставший языком индейцев. В первой части есть эпизод, где девушка сидит в антураже из гигантских матрешек, а за кадром Полина Кутепова читает монолог Маши из «Трех сестер» (не знаю, использовал Годар готовую фонограмму спектакля Петра Фоменко или Кутепова начитывала текст специально). Чехова Годар не стал переводить ни на какой индейский английский. Впрочем, первая часть – это такой годаровский «И корабль плывет», фильм фильмов, включающий все сущие и пока не рожденные кинотворения – смотрится упоительно. Вторая – семейная, бытовая, снята на автозаправке, мальчик носит футболку «СССР» – начинает раздражать. Третья – с одесской лестницей, титрами и невразумительными, но назойливыми политическими заявлениями – выбешивает.

Жертвой ненависти к кино, вызванной годаровским «Социализмом», несправедливо пал Цзя Чжанке, чей документальный фильм про город Шанхай  «Если б знать…» (I Wish I Knew) собирает коллекцию интервью. Ничего из ряда вон – даже когда рассказывают о политическом убийстве, соблазнении девственного актера из легендарного фильма «Весна в маленьком городе» или реакции Мао на документальный фильм Антониони. Все эти монологи сливаются в долгую и спокойную желтую реку, плыть по которой после Годара мучительно.

Кое-как пришел в себя на израильском «Бродяге» (Ha’Meshotet), больничные коридоры которого рифмуются – нет, не с Агнеш Кочиш, а с Иньярриту, хотя масштаб помельче – как и рак простаты, от которого гибнет герой Бардема, не сопоставим с варикоцеле, мучающим фрустрированного еврейского подростка. Впрочем, подростковые томления и блуждания – фишка «Двухнедельника режиссеров», программы, в целом, инфантильной (чем мне и близкой).

Во «взрослом» конкурсе – великий Аббас Кьяростами, его «Сертифицированная копия»  (Copie conforme) – в некотором смысле «Антихрист» этого года: потому что тоже посвящена женской природе, с которой иранский мудрец разбирается не менее жестко, но более убедительно, чем Триер. Бинош – действительно, великая актриса, справедливо получившая приз за роль заверенной, сертифицированной копии женщины, вызывающей все возможные чувства – от просто желания до желания ударить. О стилевом совершенстве фильма я уже проговорился выше; это такой роскошный минимализм (знатоки Италии говорят, что возможен он только в Тоскане). Элементарным обобщениям Кьяростами невозможно подобрать адекватный словесный эквивалент; разве что в духе какой-нибудь восточной притчи. Тогда так: это фильм о женщине, которая всегда обманывает сама себя, и мужчине, который всегда опаздывает на поезд.

В «Губах» (Los labios) почти ничего не происходит, а то, что происходит, медленно и печально. Три женщины-врача, они же – социальные работники, едут в аргентинское захолустье составлять статистические сводки о социальном и экологическом фоне, живут в полуразрушенном доме, обследуют местных жителей. Ноль пафоса, красота закатов, магическая недоговоренность – про проблемы женщин не будет произнесено ни слова, грусть в их глазах так и останется нерасшифрованной.

Я влюбился в фильм, с которого совершался массовый исход; какие-то они бесчуственные, те, кто уходил. Награда актрисам – единственная справедливая из тех, что присудило жюри «Особого взгляда»; старушка Клер Дени, кажется, сошла с ума, отдав главный приз нудному фильму Хонга Санг Су «Хахаха» (Hahaha), вся особость которого заключается в чрезмерной болтливости. Забавен только эпизод с появлением призрака адмирала Йи на скамейке в парке: изобретатель первого броненосца (увидевший во сне морскую черепаху, изрыгавшую огонь) дает нашему современнику – бестолковому режиссеру – совет писать по поэме каждый день, тогда зрение будет ясным и трусость отступит.

Это – негаданная рифма с «Поэзией» (Poetry) Ли Чан Дона, фильмом неожиданно депрессивным и безысходным даже для этого, не самого оптимистичного мастера (впервые показанного в Москве одновременно с Вирасетакулом, на «Ликах любви» 2003 года).

У Ли написание поэмы – цель для бабушки, занятой поисками денег на то, чтобы откупить внука от тюрьмы: мальчик участвовал в групповых изнасилованиях покончившей с собой одноклассницы. Стихи женщины на склоне лет и ранней стадии Альцгеймера срифмовались со стихами индийского подростка из фильма «Взлёт» (Udaan), напротив, жизнеутверждающего. А волшебные истории Рохана в свою очередь плавно перетекли в городские сказки очень скромных подростков-супергероев из очаровательного бразильского фильма «Радость» (A alegria), снятого талантливыми эпигонами Вирасетакула и Карима Айнуза.

Две девочки и два мальчика прячут от полиции то ли действительно раненого бунтовщика Жоана, то ли его призрак, фантазируют о невесомости и формуле кока-колы, развивают способность проходить сквозь стены и спасают мир. Вечеринки уравнены в правах с антиглобалисткими манифестациями. В финале из морской пены выходит черт.

Смешно, бразильская «Радость» и фильм Сергея Лозницы «Счастье моё» по-английски называются почти одинаково – «Joy» и «My Joy». На финальных титрах последнего звучит Леонид Федоров; упоминается курьер по имени Robby Williams. То ли правда, мало ли в природе Робби Уильямсов, то ли дурная шутка – как и весь сказ о русской топи, проклятом месте, населенном сплошь упырями и разбойниками. Очень похоже на фильм «4», только хуже – в первую очередь, из-за сценарной расхлябанности, недопустимой, когда речь идет о фильме без героя и четкой структуры. Камера все время отвлекается – то одним увлечется, то другим, то в прошлое перескочит, то за прохожим метнется, да раздумает. Выглядит это так, будто автор страдает синдромом рассеянного внимания, и ничего, кроме того, что Россия – дикое место, сказать не хочет. Это понятно с первых кадров, где человека запросто так в бетон закапывают. Смотреть, впрочем, интересно, такой концентрации тьмы на экране не было с перестроечных времен; некоторые, правда, припомнили «Груз 200», но фильм Балабанова не только про то, что в России каждый поворот ведет не туда, но и про недавнюю историю сгинувшей страны СССР (привет, Годар), и про любовь, и про несчастного (и опасного) человека в поисках тепла, и про Бога. А Лозница – только про то, что в России жизни нет. Однако кадр с красным одеялом – гениальный.

Как и весь фильм американца Алистера Бэнкса Гриффина «Two Gates of Sleep»: Линч + Фолкнер + Бартас, тревожный и величественный мир; под высоким небом земля, в которой копошатся черви  – на встречу с ними несли мертвую мать, измазанную в глине, братья.

Вид на небо сквозь листву и кроны деревьев – рефрен фестивальных фильмов, кадр, возникающий у Давида Вербеека и Вирасетакула. Вообще же, параноидальная красота кинофестивалей в том, что просмотр кино в очень больших количествах открывает разные удивительные и занятные рифмы – эстетское убийство в фильме Корнела Мундруцо «Нежный сын – Проект Франкенштейн» (Szelíd teremtés – A Frankenstein-terv) делает всего Китано. Не зря один американец рассказывал своей спутнице про венгра – мол, типичное европейское кино, «very slow – but in the good way, cause it’s beautiful», и дальше несколько раз красиво поставленным голосом повторил слово beautiful. Человек, закатанный в цемент, связывает Лозницу и Лукетти. А Мундруцо вдруг пересекается с Керриганом, показавшим изящный фильм-эскиз «Rebecca H. (Return to the Dogs)», – и там, и там кинопробы, сами режиссеры в кадре, оба просят актеров выпить воды, оба играют со смертью. 

«Девушки в черном» (Des filles en noir) – почти САС, о его фильмах напоминает и трепетное отношение к подросткам, и «Орфей и Эвридика» Глюка в саундтреке, и то, что героини ориентируются на классиков. Только, увы, на самоубийцу фон Клейста. Режиссер Жан Поль Сивейрак, не вызывавший доверия сходством с замызганным учителем, снял прекрасный фильм с незабываемым финальным взглядом актрисы Элизы Ломо.

Ву Минг Джин в «Тигроферме» (The Tiger Factory) являет упоительную простоту, но его простота совсем другого толка, чем у Кьяростами. Это лирика будней, в данном случае – глупой девушки Пинг Пинг, суррогатной матери, немного влюбляющейся в своего оплодотворителя. Автор «Слона и моря» и «Женщины в огне в поисках воды» умеет выбирать для героев экзотические занятия: Пинг Пинг работает на свиноферме и приторговывает свиной спермой, чтобы на скопленные деньги уехать в Японию. 

Предыдущий фильм Ву, в последний момент попавший в венецианскую программу «Горизонты», напомнил мне о лучших фильмах студии имени Горького. В этот раз похожие мысли навеяла китайская мелодрама «Жичжао – Чунцин» (Rizhao Chongqing). Не самый удачный фильм Ванга Сяошуая местами очень трогателен – например, в эпизоде, где блудный отец признается в желании просто смотреть на молодых друзей погибшего сына. А кража страусихи эму напоминает хулиганскую выходку героев «Стеклянного лабиринта» Марка Осепьяна.

Всё связано.

Тезис «кино снимает смерть за работой» – ненастоящая правда; его опровергают не только саги про взрослеющих вместе с исполнителями Антуана Дуанеля или Гарри Поттера (постареть они не успеют – Трюффо умер раньше своего героя, Поттер воскреснет в буквальном смысле).

Можно, как Гаспар Ноэ в «Необратимости», пустить время вспять, к мигу невинности под звуки Бетховена, можно, как Коппола, воскресить дона Вито Корлеоне, лишив его во второй части «Крестного отца» почтенной приставки «дон» и вернув молодость. Режиссер – god и father в одном лице, порождает и наделяет своих созданий бессмертием. Иногда – как Никита Михалков, беззастенчиво, вопреки всему.

«Утомлённые солнцем-2: Предстояние» – многостраничный роман, его хронология также прихотлива и неуправляема, как настроение создателя; вообще, это одно из самых раскованных произведений, следующих только авторской воле (которая, как выяснилось, бесит немалое число российских граждан и гражданок). Это естественно, Михалков – один из последних могикан того кино, которому не нужно титров – достаточно кадра, чтобы определить авторство. Но в картинах, разделяющих дилогию «Утомленные…», мир выглядел обветшавшим: превращение великовозрастного Олега Меньшикова в кадета граничило с самодурством, окрашивая всё предполагавшееся оперное великолепие «Сибирского цирюльника» в цвета дурной комической, попытка адаптировать американскую судебную драму к российским «12» присяжным оборачивалась велеречивой фальшью.

Иначе – воскрешение мертвецов из «Утомленных солнцем»-1994 в «Утомленных солнцем»-2010, витальном эпосе, питающемся энергией российской истории ХХ века. Здесь в говорливую, беспорядочную и уютную вселенную михалковских чудаков вторгается Вторая Мировая – и трагичные, и фарсовые мотивы достигают пика; они редко бывают слиты настолько нераздельно; это не чередование смеха и слёз, это смех и слёзы сразу, одновременно, «есть хочется и худеть хочется» сразу. Шоколадку с нацистской символикой, в страхе и гневе отброшенную советским солдатом подбирает солдат немецкий, пафос религиозного чуда сбивается смешной и человечной благодарностью «хорошей мине», на краю поля боя, превращающегося в подобие верещагинской картины «Побежденные. Панихида», под дереявнной дверью кряхтит выживший придурок-штрафник.

«Разуверься я в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого существования – а я всё-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверное, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду… не знаю куда». Это Достоевский говорит устами Ивана Карамазова – точь-в-точь про большого ребенка Михалкова, никуда кубок не бросившего. Жажда жизни – исступленная и ненасытная, как и фильм «Утомленные солнцем-2».

Гадать в первый день фестиваля, отдаст ли Тим Бёртон золото Михалкову, – пустое занятие; да и в последний день смысла в таких прогнозах немного. Очевидно только, что в Канн-2010 «Утомленные солнцем-2» вписываются безупречно.

Каннская программа строится наподобие кураторских выставок, со сквозными мотивами  и идеями. Тон задает уже открывающий фестиваль внеконкурсный «Робин Гуд» (Robin Hood) Ридли Скотта – рифма к закрывающему киночемпионат Михалкову: тоже военно-исторический кинороман; а к романной форме, похоже, склоняются и Майк Ли, и Корнель Мундруцо, и Бушареб, и Бовуа, и Тавернье, и, конечно же, в очередной раз воскрешающий призраки деревни Набуа Апичатпонг Вирасетакул. В фильмографии же самого Ридли Скотта «Робин Гуд» рифмуется с «Гладиатором», только теперь обреченный на гибель самим порядком вещей воин становится бессмертным: Скотт отдает любимому актеру Расселу Кроу роль Робина Гуда на половине земной жизни, но на заре разбойничьих подвигов. Этот фильм заканчивается там, где начинается большинство других историй о лесном братстве стрелков.

Как и Михалков, не желают расставаться со своими героями Бушареб, возвращающийся к судьбам парней из каннского конкурсанта 2006 года «Туземцы», и Вирасетакул, уже сочинявший «Письмо дядюшке Бунми»; да и весь полнометражный «Дядюшка Бунми, который помнил свои прошлые жизни» – наряду с восемью другими, снятыми в деревне Набуа фильмами из прошлогодней инсталляции «Primitivе» – часть единого мультимедийного проекта. Возвращается к своим героям и внеконкурсный Оливер Стоун с продолжением «Уолл-стрит».

Очевидна и еще одна объединяющая тема – семья, династия, попадающая в центр внимания практически всех конкурсантов: от открывающих основную программу китайца Ванга и француза Амальрика (который сам – живая иллюстрация мира странных киносемей Арно Деплешана) до Михалкова и венгра Мундруцо.

12 мая.

Открывается 63-й Каннский кинофестиваль.

Его знали Фрэнк Капра и Михаил Калатозов, сегодня им владеет разве что Майкл Мур.

А Алехандро Аменабар нет.

Тут забавно, что его агитационный рисунок антирелигиозного содержания «Агора» вышел в России в разгар православных праздненств, связанных у кого с Масленицей, у кого – с Великим постом. В  «Агоре» христиане зачищают Александрию сначала от язычников, потом – от евреев, а в финале, приобретя неограниченное политическое влияние, забивают камнями женщину-философа Гипатию. Все христиане сплошь с бородатыми рожами исламских террористов. Предводителем у них коварный епископ Кирилл, убийца и подлец, о канонизации которого сообщают финальные титры.

Возможно, у Аменабара свои счеты к церкви: может, кого из родственников сожгла испанская инквизиция. А эффект у его плаката комический, сродни документальному фильму «Religulous» Ларри Чарльза и Билла Маэра. Маэр, как убежденный атеист, замахивается на религию в целом, и неглупый фильм его смешон, потому что так задумывалось, а у Аменабара и цель пожиже – ему бы с христианами разобраться, и комизм возникает вопреки авторской воле (в конце концов, сама испанская инквизиция успела стать героиней шоу Monty Python). 

Плакат – жанр обманчиво простой, даже примитивный – оказывается проверкой на художественную одаренность. Чем хорош тоже не лишенный плакатной одномерности «Галилей» Лилианы Кавани? Политической составляющей, родимым пятном типичного дитя 1968-го года. Тем бойцовским духом, что почти сорок лет спустя воскресил еще один вечный диссидент, Милош Форман, в «Призраках Гойи». А на «Агоре» попахивает мелодраматическим душком, таким же аппетитным, как кислые щи, которыми скаредный поп, только что подтершийся философским трактатом из Александрийской библиотеки, потчует работника Балду.

Зима разъедается сыростью, в кино почти ничего, даже фильмы из «оскаровского пула» доступны только благодаря пиратикам. Но есть один приятный сюрприз.

Как человек, держащийся либеральных корней, я должен заклеймить «Из Парижа с любовью» – реакционный и ультраправый боевик, ода американским чекистам, вырезающим в Париже террористическое гнездо. Но это всё чушь, ключевое для безмозглого, безалаберного и беззаботного фильма определение – инфантильный.

Продюсер Люк Бессон сотоварищи заигрался в войнушку с жестокостью ребенка, не вникающего в нюансы – где там зло, где добро, но четко понимающего, кто сегодня наш, а кто – враг. И весело! Бегать по Парижу с пистиком, базукой и вазой, набитой кокаином, крошить китайских наркоторговцев и пакистанских террорюг, походя – с десяток полицейских-лягушатников; не жалко ни разу. И даже пулю, которую приходится пустить в лоб любимой, легко пережить – любимая-то оказалась подлой гадиной. ОК, фильм апеллирует к низменным инстинктам – как и обожаемое мной в детстве кровавое индийское кино. 

Тем временем, мультфильм обожаемого мной сегодня Уэса Андерсона «Бесподобный мистер Фокс» (по мотивам сказки Роальда Даля) оказался вовсе не «инфантильным». Вообще, это бестолковый ярлык, который навешивают на Андерсона люди, не разделяющие его чувства юмора.

Про «Фокса» писать ничего не буду, потому что это не фильм, а божественный свет и чистое счастье, хотя с точки зрения традиционной культуры он такой же аморальный, как бессоновская стрелялка, и апеллирует к внутреннему зверю, спящему под белым воротничком банковского служащего или зеленым – журнального редактора.

«Мы снимали всего год и пока у меня нет депрессии», говорит Уэс в интервью Арно Деплешану, режиссеру, в частности, гениальной «Рождественской истории», также как и Уэс одержимому семьей и отличающемуся не менее своеобразным чувством юмора.